Жизнь после смерти

Родственники убитых на Майдане активистов и милиционеров – о том, как они изменились за эти два года
Текст: Маргарита Чимирис
«Когда тело мужа привезли домой, я думала, что не проживу больше и дня», – говорит Татьяна,вдова учителя физики Сергея Бондарчука, расстрелянного на Майдане 20 февраля 2014 года. «Еще два дня после убийства я все понимала, но все равно ждала, что сейчас он позвонит. Или мне придет сообщение, в котором скажут, что он жив», –вспоминает Ольга, вдова убитого прапорщика батальона Внутренних войск Сергея Спичака. Немая боль разрывала сердца, лишала воздуха и сил жить дальше. Оказалось, что в ощущении горя баррикады между страдающими перестают быть осязаемы.

Прошло два года, и те, кто пережил эту боль, увидели другую реальность. Татьяна пишет книги и стихи, занялась волонтерством. Ольга посвящает всю себя дочке. В их жизни по-прежнему много горя, но появилось и место радости. «Репортер» поговорил с родственниками убитых и выяснил, как эти два года изменили их жизнь.
Незарубцованная рана
Фото: 24tv.ua
Кто вспоминает: Екатерина Шаповал, пенсионерка, Киев.

Кого вспоминает: сына Сергея Шаповала. Убит 18 февраля 2014 года во время столкновений возле Верховной Рады.

«Я хожу на все суды, где вижу подозреваемых в убийстве сына. Это беркутовцы из Харькова – Лукаш и Шаповалов. Однажды показала Шаповалову фото сына в вышиванке и сказала, что он будет сниться ему всю жизнь. Он ответил, что не убивал. Да, не убивал, но отдал приказ. А мог бы этого не делать. После судебных заседаний я прихожу в себя два дня.

Я осталась в квартире одна. Девять лет назад похоронила мужа, два года назад – сына. Их фотографии стоят рядом. Я смотрю на них каждый вечер и спрашиваю: «Мужики мои, что ж вы меня одну оставили! Почему?»
Сергей своей смертью заработал мне и внучке пенсию – получаем в месяц по 4000 гривен. Дважды нам давали компенсационные выплаты –120 тысяч гривен. До июля прошлого года были льготы на оплату коммуналки – 50%. Но потом их сняли. Сказали, что они полагаются участникам боевых действий, а у моего Сергея такого статуса ведь нет. Еще дали десять соток земли в Быковне. Но пользоваться ею пока не можем – она в лесу, и участок спорный.

Но ни деньги, ни земля на самом деле ничего не компенсируют. Я живу по инерции. Через два года рана немного зарубцевалась. Но не сильно, всего на пару миллиметров».
«Через два года рана немного зарубцевалась. Но не сильно, всего на пару миллиметров»
Любовь, расстрелянная снайпером
Кто вспоминает: Владимир и Татьяна Бондарчук, г. Староконстантинов, Хмельницкая область.

Кого вспоминают: отца и мужа Сергея Бондарчука. Убит 20 февраля на улице Институтской.

Владимир: «Легче не будет никогда. Даже если на скамью подсудимых сядут все исполнители и те, кто отдавал им приказ. Поэтому я не испытываю сатисфакции, когда во время судебных заседаний смотрю на тех, кто сидит за решеткой. Мы – родственники героев Небесной сотни – общаемся очень тесно, живем практически как одна семья. Хотя есть и такие, кто отдалился. Это касается пожилых людей. Им тяжело говорить о материалах следствия, тяжело смотреть кадры расстрелов. Эту работу за них делают адвокаты. Мы не боимся остаться наедине со своим горем, хотя ощущаем, что внимания к нам со стороны общества стало меньше. Это естественно, ведь прошло два года, в стране война, и внимание людей уже сконцентрировано на другом».

Татьяна: «У нас с мужем была студенческая любовь. Он – физик, я – филолог. Поженились на третьем курсе, нам дали комнатку в общежитии в подвальном помещении. Из его зарешеченного окна была видна только обувь прохожих. Жили на две стипендии, купили две тарелки, две чашки. Но это было такое счастье...И оно длилось тридцать три года. Когда его убили, я почувствовала, что потеряла половину сердца.

Помню, как сижу над его телом и думаю, что еще миг – и я умру. Его привезли израненного – пуля со смещенным центром поразила все органы. Тогда я написала ему письмо, положила в карман вышиванки. Так и похоронила. С тех пор писала ему письма едва ли не каждый день. Складывала их в стопочку возле большого портрета – так получилась книга, которую я выпустила к его дню рождения. Она называется «Любовь, расстрелянная снайпером».
«Я писала покойному мужу письма едва ли не каждый день. Складывала их в стопочку – так получилась книга, которую я выпустила к его дню рождения»
Я живу на улице имени покойного мужа. Его именем также назвали гимназию, где он работал. Компенсации получила. Но о деньгах я не умею говорить. И внимание общества к себе не требую. Свои переживания я решила преодолеть по-другому – помогать тем, кто тоже страдает. Так я ушла в волонтерство. В нашем районе есть 14 семей, потерявших родных на войне, я поддерживаю их. Еще помогаю обездоленным детям в зоне АТО – собираю и отправляю посылки. С тех пор, как Сергея не стало, я ни единого дня не была в отпуске. Если есть свободная минута, иду плести сетки для АТО. А плачу только тогда, когда никто не видит, возле импровизированного музея, в который я превратила угол в доме, – собрала там его фотографии и вещи с Майдана.

Я общаюсь с родственниками других убитых.С Галиной Дидыч мы, например, познакомились еще на Майдане, когда наши мужья были живы. Кто бы мог подумать, что тогда, в январе 2014 года, мы спокойно ходили по тем улицам, где обоих жестоко убьют. Ей уже легче – сын женился. А внучка Николая Дзявульского поступила в университет. Жизнь не стоит на месте и она состоит не только из горя. Есть и радость».
Научиться жить
Фото: Сергей Харченко
Кто вспоминает: Игорь Гурык, глава общественной организации «Родина героїв Небесної сотні», г. Ивано-Франковск.

Кого вспоминает: сына Романа. Ему было 20 лет, убит 20 февраля на улице Институтской.

«Меня часто накрывает волна разочарования. Но я беру себя в руки и понимаю, что само собой ничего не сделается. Потому что не все зависит от политиков и власти. Но и от нас, простых людей, тоже. Мы должны быть более сознательными – это тот идеал, за который в том числе погиб и мой сын. Проблем у нас много. Законодательство не было готово к тому, что награды «Героев Украины» дадут людям посмертно. Вышло так, что льгот для родных она не предусматривает. Но мы работаем над этим, готовим изменения в законы.

Для каждой семьи обещали компенсацию – по миллиону гривен. Но таких денег в бюджете не оказалось. Поэтому решили разделить эту сумму и выдавать ежегодно по 120 тысяч гривен. Почти все получили земельные участки. Тем, кто нуждался в расширении жилья, дали квартиру. Нам выделили, например. Сложнее тем, кто живет в восточных областях. У папы убитого Владика Зубенко, который живет в Харькове, очень много трудностей: ему и землю не давали, и с мемориальной доской медлили. Из Администрации президента звонят харьковским чиновникам, настаивают. Но там отвечают, что раз у нас децентрализация, то они сами разберутся, что и когда делать. Это тяжелый труд. Все нужно двигать самим. Руководствуясь сердцем и умом. В этом и есть смысл моей жизни теперь. Я научился с горем жить. Если все время плакать, то ничего никогда не изменишь».
Облегчения нет
Кто вспоминает: Елена Иваненко, мама троих детей, г. Дергачи, Харьковская область.

Кого вспоминает: мужа Алексея, музыканта-концертмейстера оркестра воинской части Внутренних войск. Убит 18 февраля 2014 года.

«Меньше чем через год после гибели Леши умерла его мама – не выдержала горя. Отец остался один. Я живу с тремя нашими детьми и дочкой его покойной сестры. Она уже взрослая, помогает мне.

Отношений с родственниками других убитых милиционеров не поддерживаю. Я вообще стараюсь лишний раз с людьми не общаться и не выходить на улицу. Мир замкнулся. Думаю, что негатив вокруг нашей семьи был. Особенно поначалу. Но я особого недовольства по отношению к нам не чувствовала.

Когда мужа убили, нам помогали все: его коллеги, волонтеры и просто небезразличные люди. Сейчас о нас помнят его друзья-музыканты. Обещают приехать на годовщину. Силами воинской части возле могилы Леши поставили скамейку и столик. А памятник мы делали уже за свои деньги. Государство тоже не осталось в стороне – я получила трехкомнатную квартиру в Киеве. Детям платят пенсию по утрате кормильца. Но облегчения нет. Не знаю, как это у кого бывает, но меня время не лечит».
«Мне пенсия не полагается»
«Ваня – не милиционер, не беркутовец. Он – срочник. Он был моим единственным ребенком. Но пенсии мне не полагается. Сказали, что он не участник боевых действий»
Кто вспоминает: Елена Махаммади Камангар, г. Киев.

Кого вспоминает: сына Ивана Теплюка, 21-летнего солдата-срочника Внутренних войск. Убит 18 февраля во время протестных акций.

«За эти два года я не чувствовала и не видела негатива по отношению ко мне. Если честно, я вообще ничего не видела. Ваня – не милиционер, не беркутовец. Он – срочник. Когда стоял на Майдане, мог по двое-трое суток не брать трубку. Мог жить без воды. А я ничего не знала – он не рассказывал. И запрещал мне приходить туда. В последний раз мы виделись 13 февраля, за неделю до гибели. В него стреляли сзади, с метров двадцати пяти. Так сказал мне адвокат. Пробиты сердце, легкое, печень…

Доктор в морге говорил, что мой Ваня и его сослуживец Максим Третяк были убиты из одного оружия. Но точное время гибели нам так никто и не сказал. Он был моим единственным ребенком. Но пенсии мне не полагается. Сказали, что он не участник боевых действий и к тому же до службы во Внутренних войсках нигде не работал. Льготы на оплату коммунальных услуг были поначалу, но их забрали. Я получила страховку и 100 тысяч гривен компенсации. На Новый год выслали еще три тысячи гривен – профсоюз выделил. Ощущение облегчения не пришло. Эта тяжесть, она на всю жизнь».
Дочка знает все
Кто вспоминает: Елена Захарченко, г. Харьков.

Кого вспоминает: мужа Виталия Захарченко, майора воинской части 3005 Внутренних войск. Был ранен 19 февраля во время протестных акций, умер 2 марта в больнице.

«Негатива к нашей семье здесь, в Харькове, не было. Это не тот город. Пока был шанс спасти Виталия, нам люди очень помогали. Сейчас уже нет. Но я и не прошу – нам дали квартиру, я работаю, получаю пенсию по утрате кормильца. Нашей дочке сейчас четыре года. Она все знает. Знает, что у нее был папа, что он погиб. Да, жизнь на месте не стоит. Но облегчения нет. Наверное, оно пришло бы, если бы было справедливое расследование».