Текст: Маргарита Чимирис

Фотографии: Иван Черничкин для «Репортера»

— Родыч, ты?! — высокий крепкий парень, расплываясь в улыбке, по-братски обнимает товарища, хлопая его тяжелой ладонью по спине.

— А хто ж, як не я! — Родыч, угрюмый брюнет с выбеленными висками, довольно улыбается.

Друзья смотрят друг на друга несколько секунд, безмолвно пересказывая тайну, понятную только им двоим. Кажется, в этот момент они не замечают мирной городской суеты вокруг: ни шума машин, ни смеха прохожих.

Прозвище Родыч Андрей дал Виталию на войне. Если каждый день находишься в шаге от смерти, трудно не породниться с теми, кто может умереть рядом с тобой. Виталий Когут родом из Львовской области, ему 34 года, у него растут сын и дочь. В конце августа он попал в плен в районе Иловайска. Пробыл там почти месяц. Андрей Федун — друг и напарник по миномету, родом с Волыни. Ему 36, у него подрастает сын Ян. Яну — девять. Он уверен, что мужчине в этом возрасте плакать уже стыдно. Поэтому, когда Андрей, худой и осунувшийся после трех недель плена в ДНР, вышел из автобуса с другими освобожденными заложниками, Ян прижался к нему, спрятал лицо в грязных складках отцовской камуфляжной куртки, стиснул зубы, но не разрыдался. 

Виталий и Андрей уже несколько месяцев на свободе, дома, с родными. Но их жизнь, перекроенная войной и пленом, так и не стала прежней. Корреспондент «Репортера» провела с бойцами несколько дней и убедилась: даже когда в стране наступит мир, раны в их душах не перестанут кровоточить.

«Я не герой. Герои те, кто погиб»

Андрея мобилизовали в армию прошлой весной. Он мог уклониться: повестка пришла по адресу, где он не живет, в квартиру его сестры. Женщина всполошилась, дрожащими пальцами набрала номер брата, спросила, брать ли у почтальона эту судьбоносную бумажку. Он, не раздумывая, ответил: «Брать». Через несколько дней Андрей стал бойцом 51-й отдельной механизированной бригады.

Дома, в селе Свитязь, которое окружено грядой живописных Шацких озер, его ждали взволнованная жена Алена, сын Ян и родители жены.

— Я до этого в тюрьме работал, потом в банке, потом своим делом занялся. В общем, вертелся как мог, — Андрей закуривает, неторопливо шагая по вымощенной камнями тропинке, ведущей от базы отдыха к озеру Свитязь. Здесь ему все знакомо — месяц назад он проходил на базе психологическую реабилитацию для бойцов, вышедших из плена.

— Сначала не по себе было. Не хотелось чужим людям свои беды рассказывать, — вспоминает. — Думал, ну чем это поможет? А потом выговорился немного. Нарисовал свои самые большие кошмары войны. И, ты знаешь, стало легче. Оказалось, что самым страшным для меня был не сам плен, а возвращение из него. Мне было стыдно выходить из автобуса возле части. Люди вокруг кричали: «Герои! Герои!» А какие мы, в сраку, герои?! Герои там, в Иловайске, полегли. А я ничего героического не совершил, я в плен попал.


Отец для Яна — пример во всем

Сегодня на базе выходной. Вокруг ни души. Убаюкивающую тишину изредка нарушает отдаленный лай собак.

— Тебе кошмары снятся?

— Ты думаешь, я сплю? Это так. Полудрема. Всего пара часов в сутки.

К Андрею подбегает черный лохматый сторожевой пес. Трется о ноги, скулит, смотрит прямо в глаза.

— Это местный. Не бойся, — машет он рукой. — Хороший, хороший, — поглаживает пса по голове. — Там, на войне, у нас тоже собаки были. Они и радовали, и жизнь спасали. Обстрелы будто нюхом чувствовали.

Андрей подходит к самому краешку берега. Тихая прозрачная вода почти касается его ног. Он глубоко вдыхает чистый воздух.

— Здесь так тихо. А мне неуютно. Не хватает мне звуков войны. Вчера в Мариуполе беда случилась (мы говорили на следующий день после обстрела микрорайона Восточный. — «Репортер»), я смотрел новости и слышал все звуки войны. Говорю теще: «Слышите, это „Град“». Она на меня тревожно так смотрит, а я улыбаюсь. Странно, да?

— То есть ты хочешь туда вернуться?

— Да, наверное. С теми ребятами, которых знаю, которым жизнь свою могу доверить. Только жене еще не говорил. Не знаю, как сказать.

«Я є. Я ще живий»

В печи трещат горящие поленья. По дому — скромному, но уютному — растекается тепло. Жена Андрея Алена, хрупкая темноволосая приветливая девушка, готовит обед. На столе появляются тарелки с домашней снедью: картофельное пюре, мясо, сало, грибы, соленья, ароматный домашний белый хлеб. В углу кухни, под потолком, привинчены две старинные иконы, заботливо украшенные вышитыми рушниками.

— Честно, я не хотела, чтобы он в армию шел. Но просто знала, что нужно идти, — Алена вертится у стола, не поднимая глаз. — Надеялась, что будут только учения. А он всей правды тоже не рассказывал. Врал, что они на спокойной территории где-то минеральные источники охраняют. Но я не злюсь. Совсем. Если бы знала, что он в самом пекле, не смогла бы здесь нормально жить: ходить на работу, воспитывать сына, заниматься работой по дому. Все на нем бы замкнулось. Но сейчас, после Иловайского котла, после плена, я все сделаю, чтобы его не пустить. Теперь мне страшно.

Семья рассаживается за столом.

— За мир! — поднимает рюмку с вином отец Алены.

— За мир! — хором отвечает семья. Громче всех звенит стакан с компотом у девятилетнего Яна. Он быстро съедает содержимое тарелки, подхватывается со своего места и садится поближе к отцу. Пытается незаметно дотронуться, прильнуть, прислониться.

— Обстреливать нас начали 24–25 августа. Мы тогда стояли возле села Зеркальное, это в 17 км от Иловайска. Стреляли так, что нос из блиндажа нельзя было высунуть, — Андрей опускает на стол полупустой бокал с безалкогольным пивом. Спиртное он не жаловал и до войны. — Нам сообщили, что мы в окружении и должны выбираться маленькими группками. Как можем. В лагере почти никого не осталось. Мы зашли в дом к местным жителям — семье с детьми. Они напоили нас, накормили. Мы отдали им свои деньги, смысла держать их у себя не было. Выйти из окружения живыми мы не смогли бы, а в плену они не пригодятся. Я написал жене несколько СМС. Алена, покажи их.


Придет ли война в эту семью снова?

Алена дрожит. Глаза краснеют. Ян вскакивает, приносит из комнаты телефон. Андрей читает вслух:

«Сонечко, я є. Я ще живий. Я вас з малим дуже люблю. Чекайте мене. Цьом».

Ответ Алены:

«Що означає я ще живий?»

Андрей:

«Я в оточенні. Нашого батальйону немає. Росіяни розстріляли. Ми ховаємося. Ласточка, вір у мене. Я вернуся. Цілуй мого кабанчика».

«Кабанчик», он же Ян, хохочет, заглядывая в экран мобильного. Семья натянуто улыбается.

— Тогда я и узнала, что он на настоящей войне, — тихо произносит Алена. — Плакала, пряталась от сына. Ждала: хоть бы еще одно СМС, хоть бы еще один звоночек.

Она замолкает. Андрей продолжает свой тяжелый рассказ:

— Я отдал телефоны местной жительнице Татьяне, которая нам помогала. Сказал, что она может продать их или обменять. У них с мужем двое детей, работы нет. А так хоть что-то будет. Оставаться у местных мы не могли. Их предупредили, что накажут, если кто украинского солдата у себя спрячет. Мы пошли туда, где были русские. Хотели их обойти той дорогой, но вокруг были снайперы. А мы словно живые мишени. На следующий день нас вычислили, схватили, бросили в машину и отправили в плен.

— Кормили?

— В первый день — нет. Не давали ни есть, ни пить. Только били и все.  Сначала мы были у русских. Потом у чеченцев. И те, и другие ставили меня на расстрел. Но я был спокоен. Я молился. А они перезаряжали пистолет и стреляли выше головы.

Отец Алены наполняет рюмку вином. Не сводит глаз с дочери, зятя и внука, охает, выпивает. Несмотря на то, что Андрей уже несколько месяцев дома, его родные до сих пор не знают всех подробностей той драмы.

— Они просто не спрашивали, — признается он. — А я не рассказывал.

Андрей говорит долго и подробно. О пытках электрошокером (шутит, что зарядился после этого, как батарейка «Энерджайзер»), о том, как били прикладом автомата по спине, тушили окурки о шею и руки.

Через день его с сослуживцами отправили в изолятор временного содержания в городе Снежное.

— Завели в камеру, и я понял, что не могу стоять на ногах. Казалось, что мне отбили почку. Упал, ребята стали тарабанить в дверь, звали врача. В себя я пришел уже в перевязочной. Рядом был врач, тоже наш пленный. Он меня и выходил.

В Снежном Андрей и часть других пленников пробыли до 14 сентября. Тогда ДНР и украинская сторона обменяли первую партию пленных, большинство из которых попали в плен в районе Иловайска.

— Жили в камере на восемь человек. Матрас один для всех, — говорит Андрей. — Чуть позже нас перевели в барак. Там было просторнее, мы сами себе сделали нары.

— А относились к вам как?

— Нормально. Можно сказать, что даже хорошо. Нас охраняли местные менты. Сначала с автоматами, потом с пистолетами, а потом и вообще просто так выпускали. Сбежать мы бы все равно не смогли — подставили бы тех, кто останется в плену.

— Значит, человека можно и в противнике разглядеть? — Алена спрашивает не только из любопытства, ей важно это знать. Она, школьный педагог-организатор, в этом году не пошла на линейку 1 сентября, потому что не знала, жив ли ее муж. Замкнувшись в себе, повернув ключ в дверях кабинета, она сидела и сверлила глазами мобильник, шептала: «Один звоночек, всего лишь один звоночек». Он позвонил.
1 сентября охрана изолятора выдала ему телефон и разрешила набрать номер самого близкого человека. Она узнала, что муж жив и, возможно, скоро вернется домой. А все остальное не имеет значения.

— Есть и там люди, — говорит Андрей. — Я хотел бы позвонить тем ментам, которые охраняли нас в изоляторе. Просто сказать им от души большое спасибо. Когда наших выводили на работы в город (убирать улицы после бомбежки), их никто не трогал. Каждую неделю водили мыться в шахты. Там была баня, горячая вода.

— Значит, они вам сочувствовали?

— Не знаю. Говорили, что был приказ от Захарченко нас не трогать. Иначе — расстрел. Так что, может, просто за шкуры свои боялись. Но как бы там ни было, нас не били, открывали нам кормушки в камерах, чтобы воздух циркулировал. Давали воды сколько нужно  по пачке сигарет в день на всех. У некоторых из наших были зарплатные карточки, которыми можно было рассчитаться в магазине. Они давали ее охраннику, писали список нужных продуктов. Он возвращался с полным пакетом и чеком, а себе в награду покупал бутылку пива. Хотя мог делать с этой карточкой что захочет.

— А если бы ты оказался на их месте, как бы себя вел?

— Я не знаю, — Андрей задумывается. — Если бы не убегали, не оскорбляли, то не обижал бы.

— А если бы увидел кого-то из них сейчас, смог бы поговорить? 

— Еще бы и руку пожал!

— Несмотря на…

— Да насрать мне на чье-то мнение! — Андрей берет со стола пачку сигарет, встает. — Я бы каждому обосновал, почему я прав. Да, он меня охранял. Но это не означает, что я должен на него вызвериться.


Перед отправкой в плен Виталия лечили российские врачи из военно-полевого госпиталя

«Да, я скучаю по войне»

По возвращении из плена Андрей почти месяц пролежал в военном госпитале. Не давали покоя сломанные ребра, челюсть, поврежденная почка. В день ему ставили десяток капельниц, каждая из которых стоила несколько сотен гривен. Лечение оплатили волонтеры. Статуса участника АТО у него пока нет. Как и у большинства его знакомых, прошедших войну и плен. Официально он даже не был военнопленным. Поскольку война в стране не объявлена, все бойцы, оказавшиеся в стане противника, по закону считаются заложниками — людьми, которых удерживают против их воли.

Вскоре после освобождения к Андрею приходили с расспросами сотрудники СБУ — выясняли подробности плена. Он рассказал все детали в надежде на то, что когда-нибудь люди, совершившие военные преступления, будут наказаны. Но война ему не опостылела. Наоборот, он продолжает жить ею. Признается, что скучает по автомату, разгрузке, боевым товарищам. А больше всего ему не хватает ощущения риска, которое он мог испытать только там, под обстрелами и бомбежками. У него нет планов на жизнь. Строительство собственного дома отложилось на неопределенный срок. Собирается пройти ВЛК (врачебную летную комиссию) и, возможно, вернуться на передовую.

— А если не пройдешь комиссию?

— Что значит не пройду?

— Тебя же могут признать непригодным к службе.

— Могут. Но добровольческих батальонов ведь никто не отменял, — он говорит спокойно и осознанно.

— Муж сильно изменился? — спрашиваю у Алены, пока Андрей выходит курить. Она одновременно варит кофе, нарезает торт, убирает со стола лишнюю посуду. Ее родители давно ушли. Слышать все более откровенные детали плена оказалось не под силу пожилым людям.

— Очень похудел, килограммов на 20, — присаживается. — Спит плохо. Кошмары и сейчас снятся. Недавно снова шептал ночью: «Тихо, тихо, ребята, русские идут». А когда ходили к друзьям на день рождения, отказался танцевать. Но на нас не срывается, нет. 

Она еле слышно шепчет: «Богу дякувати». И продолжает:

— Он стал реже звонить старым друзьям. Чаще — боевым товарищам. Они не просто друзья. Они для него — вторая семья.

— А как я с этими старыми друзьями могу говорить, если они продолжают на заработки в Россию ездить? — вернувшись в дом и услышав нашу беседу, Андрей объясняет перемену в себе. — Я говорю им: «Русские в нас стреляли! А вы за копейки на них батрачите?!»

— И что отвечают?

— А что они скажут? Что боятся? Что жена воевать не пускает? А почему кто-то должен умирать, а кто-то прячется?!

— Это нормально, когда жена не пускает, — тихо вмешивается Алена.

— Эх! — кивает жене. — Как тебе, Алена, правильно сказать? Давай никто не пойдет. И враг через месяц будет здесь. В соседнем селе люди не пустили представителей военкомата с повестками, дорогу перекрыли. А потом собрали все эти повестки и сожгли при всех. Это правильно?! Это патриотизм?!

Алена молчит. Глаза напухли от слез.

— Тато! Закрити тебе на замок треба і нікуди не пускати, — громко заявляет Ян. Он обвивает руками шею отца, прижимаясь к нему всем телом.

— Когда меня домой из плена привезли, он так же обхватил меня за ногу, — смеется Андрей, обнимая сына. — Невозможно было отцепиться!

Ян смущается, прячет глаза, но не размыкает крепких мальчишеских объятий.


На территорию реабилитационного центра посторонним вход воспрещен

Андрей не упирается. Наоборот, нежно обнимает сына в ответ. И при этом признается: 

— Да, я скучаю по войне. Мне не хватает ее звуков, ее риска, адреналина. А здесь скучно. Нет движения. Рутина.

Я слышу глубокий Аленин вдох-выдох.

— Ты готова к тому, что он уйдет снова?

— К этому нельзя подготовиться, — Андрей отвечает за жену. — Но выбора у нее нет.

«Столько смертей! За что?»

Утром в кафе в центре Луцка в одну какофонию слились десятки звуков: скрип стульев, звон стаканов, стук ложек, бряцанье тарелок, смех школьниц, ругань кухарок, брюзжание пенсионерок. Свободного столика в этом недорогом общепите сегодня не сыскать. За каждым едят, пьют, веселятся, грустят, плачут, строят планы на жизнь и тут же их рушат. Жизнь в далеком тылу кипит без оглядки на войну, горе и страдания.

Бойцы 51-й бригады, бывшие пленники Андрей Федун, Виталий Когут и Саша Яслинский, в этом многоголосии и многообразии лиц со стороны кажутся естественными. Они, как и все, одеты «по гражданке», шутят, смеются, засматриваются на проходящих мимо девушек.

— Хлопці, може, хватить про війну вже, а? Давайте про любов, — глаза Саши загораются озорным огоньком, когда рядом проходят две миловидные подружки. — Я як з полону повернувся, то зрозумів: женитися мені треба! Срочно!

Их столик взрывается смехом. На друзей оборачивается группа подростков в камуфляже, жующих пирожки.

— Кто это? Почему так одеты? — Андрей всматривается в юные лица.

— Ой, не трогай. Якийсь новий батальйон. Я їх знаю. Хороші, патріоти. Нехай розважаються, — отвечает Саша. Подростки встают из-за стола, бросая полные восхищения взгляды на Сашу. Его освободили из плена меньше месяца назад, показали по телевизору. Теперь он для них — пример и авторитет.

До войны Саша работал в МЧС водолазом. Ушел в армию по повестке, в батальоне отвечал за снабжение бойцов продуктами. В плен попал под Иловайском.

Был в изоляторе в Снежном, потом его вместе с другими пленниками перевезли в СБУ Донецка. Саша старается как можно меньше говорить о прошлом. Но с каждым глотком пива воспоминания все чаще врываются в разговор. 

— З нами работав психолог, пропонував на ту сторону перейти, — рассказывает. — Обіцяли зарплату в 500 баксів, квартиру, машину. А я, кажу, вдома тисячу получаю! А вони зляться. Мене так довго не міняли, що я почав боятися. Думав, що тут мене вже зрадником вважають. Ну всьо, капець! Вони це відчували. Ламали мене до останнього. Але я тримався. Нехай, думаю, мене краще вдома посадять. А коли мама приї-хала мене забирати, почали й її накручувати: що мені пряма дорога в тюрму, що це трибунал. Але вона нічого не розуміла. Вся на таблетках, очі скляні… В общем, коли нарешті мене обміняли, я так трусився, як доїзжав до нашого блокпосту, — Саша смеется, вспоминая те минуты. Смех в его рассказе — как щит, без которого невозможно говорить о пережитом. — Показую хлопцям воєннік, довідку, а вони давай мене обіймати, сигарети в руки пхають. От тоді я нарешті прийшов в себе й поняв, що ніхто мене сажати не збирається!

Андрей и Виталий тоже заливаются громким смехом. Горькие воспоминания уже не ранят и почти не болят.

— А меня забрали в плен после ранения. Погрузили вместе с другими бойцами в КамАЗ, как псов. Человек 12 нас было, — вспоминает Виталий. — Все ранены. Нас привезли в полевой госпиталь, где-то под Ростовом, подлатали — и назад.

— Врачи не обижали?

— Нет. Сделали все на совесть. Как и должны. А потом отвезли в Снежное.


Саша мечтает найти вторую половинку — вдвоем переживать тяжелые воспоминания легче

Разговор о днях, проведенных в плену, Виталию дается тяжело. Хотя, по его словам, там не били, а ранение благодаря медицинской помощи зажило еще до освобождения.

— Да я развод пережил тяжелее, чем плен! — бравирует он. Но мысли его все равно гнетут. С января Виталий служит в военкомате родного городка. Выписывает повестки. — Работа меня не тешит. Потому что я знаю, куда эти люди едут. И они боятся, волком на меня смотрят. Думают, что я в военкомате спрятался, а туда ехать не хочу, боюсь. А никто ведь не подозревает, в каком аду я был.

— Боишься, что отправляешь людей на убой?

Виталий молча кивает головой.

— В том-то и дело. Мы же не отстаиваем там интересы государства! Мы отстаиваем там интересы конкретных лиц и чей-то бизнес. Я на таком патриотизме тогда выехал, а у тех, кто сейчас уходит, этот патриотизм просто убьют! Смотрю на это и понимаю: оно того не стоит. Столько смертей! За что?

— Ты дембеля ждешь?

— Обещают с марта по май, — задумывается. — Но я не очень верю в то, что он будет. Если начнется массированное наступление, нас не отпустят. И я не знаю, как об этом матери сказать. Она, пока меня ждала, постарела, поседела. Про плен я и сейчас не могу с ней поговорить. Не выдержит.

— А если снова отправят в АТО, пойдешь?

— Пойду. Ради детей пойду. Я только ради их будущего это и делаю.

— А матери что скажешь?

— Ничего. Молча уйду. Даст Бог, простит.