Текст: Сергей Волохов

Обмен светскими необязательными фразами между незнакомыми людьми во время многочасовых поездок в конце концов превращается в разговор по душам на горячие темы. В Украине сейчас среди таких, ясное дело, политика, война и экономическая разруха. Корреспондент «Репортера» проехался по маршруту Симферополь — Новоалексеевка — Киев — Москва — Харьков — Новоалексеевка и выяснил, вокруг чего сейчас ломают копья в извечных вагонных спорах

Симферополь — Новоалексеевка

От Симферополя до Новоалексеевки всего 160 километров. Но между ними граница. Чтобы наверняка успеть на поезд «Симферополь — Киев», теперь отправляющийся со станции в Херсонской области, приходится выезжать на полдня раньше. В тощем потрепанном автобусе Isuzu, который едет на новоалексеевский вокзал, заняты все 25 узких кресел.

— Откатал драндулет по Японии лет 30, потом Украине продали, — ворочается мой сосед крымский татарин Асан. — Сиденья для азиатов!

Вместе с дочерью он едет навестить родственников в Новоалексеевке.

— Вон, это моя младшая, Динара, — с гордостью сообщает мне Асан, кивая на темноволосую девушку, сидящую с подругой, — заканчивает 11-й класс симферопольского лицея для одаренных детей. Идет на золотую медаль! А старшая дочь вышла замуж и два года назад уехала в Киев. Муж у нее оператор, снимает клипы, фильмы. А она стала художницей — этим, как его… боди-артом занимается. Сама освоила. Институт — коту под хвост.

— Что дочь с мужем говорят об отделении Крыма? — спрашиваю.

— Ничего не говорят. У них свои заморочки, работа. Да и я всегда детям объясняю: не вмешивайтесь в политику. Это лишние нервы. Зачем забивать голову ерундой, если в это время можно подумать о семье и о себе, в конце концов, почитать книгу?

— Вообще-то, киевляне думают по-другому, — замечаю.

— Ну, кто-то по-другому, а кто-то так, как я. Мои дети думают о бизнесе, — вздыхает Асан и отворачивается к окну.

Подъезжаем к КПП «Чонгар». Российский пограничник собирает у пассажиров паспорта и просит всех выйти из автобуса. Подруга Динары смущенно снимает с паспорта обложку, на которой написано «Я люблю Украину». В паспорте — киевская прописка. Пограничник прячет улыбку.  

— Что говорить, политика — грязное дело, — уверяет меня Асан, когда мы снова садимся в автобус. — Нормальных людей среди политиков нет. По крайней мере что в Украине, что в России. Все бандюки стали депутатами. Что они могут сделать для меня? Человек, который грабил бабушек или занимался рэкетом, разве может вдруг перевоспитаться? Поэтому я на выборы не хожу. И моя семья никогда не ходила.

— А считается, что крымские татары наиболее политически активная часть жителей полуострова, — говорю.

— Ерунда. Ну вот из кого нам было выбирать? Янукович — с криминальным прошлым. Ющенко — сопли жевал и мочу сдавал на анализы. По Кравчуку и Кучме плачет плаха. Это они развалили страну. При них расцвел бандитизм. Я жил в колхозе, в котором было больше 8 тысяч голов скотины! При Кравчуке и Кучме все распродали, все уничтожили. Во что села превратились?! Где дома культуры? В моем колхозе кинозал был, как в Симферополе! Это какими надо быть дебилами, чтобы продавать Италии пшеницу и покупать у нее втридорога макароны! Подняли Турцию за счет того, что сдавали туда шкуры и потом покупали у них кожаные куртки. У нас что, фабрик не было? Я тоже продавал, каюсь. А заведовали всем делом днепропетровские: оргвопросы, с таможней и т. д. решали они. И сейчас Киев — это так, формальная столица, — заводится Асан.

Через несколько минут пути по узкой нейтральной полосе суши подъезжаем к украинскому контрольно-пропускному пункту. Процедура с проверкой документов повторяется.

— Победим Донбасс, возьмемся за Крым, — украинский пограничник, возвращая паспорта, грозно шутит с пассажирами.

Или не шутит.

За окном проплывает направленная на юг пушка, установленная на кузов КамАЗа. На борту размашистая надпись: «Путин х…ло».  

— Стало быть, вы смотрите в будущее Украины без оптимизма? — уточняю у Асана.

— Из всех республик бывшего Союза оптимизм есть только относительно Беларуси. Пока там Лукашенко, все будет в порядке. Сохранил колхозы, заводы, фабрики — все работает. Его кто-то считает диктатором. Пусть бы у нас был такой диктатор, который сберег предприятия и дал людям возможность нормально жить, — говорит мой попутчик. 

Новоалексеевка

— Пять гривен с человека, пятнадцать с машины, — не столько предлагает довезти до вокзала, сколько хвастает низкими расценками водитель старой «шестерки».

Автобус высадил пассажиров, не доехав до железнодорожной станции. Народ со знанием дела катит чемоданы на колесах по шоссе, не обращая внимания на частных извозчиков.

— До вокзала всего километр, — помявшись, признается мне хозяин жигулей, — пешком дойдут спокойно!

— У вас сейчас, в связи с транспортной блокадой, наверное, количество клиентов резко выросло? — спрашиваю.

— Ну, радоваться особенно нечему, — признается таксист. — Я с детьми реже стал видеться. Приехали из Крыма на Новый год — и все. Дорого ездить стало и тяжело. Да что говорить: любая власть издевается над людьми. В Союзе кого-то все время обижали. Наступила Украина — тоже власти «не ахтевые». За годы независимости ни хрена не сделали — работали на свой карман. Поживем — увидим, как будет в Крыму теперь.

— А в Украине как будет? — интересуюсь.

— Помнишь, была поговорка: «Ленин завещал делиться»? Вот на Майдане народ встал против олигархов… Но вообще, у нас дядя Коля политизированный, смотрит по телевизору Верховную Раду, он тебе лучше расскажет, — таксист кивает в сторону своего коллеги.

— Да что там смотреть — они до третьего числа опять не работают, — плюет под ноги крупный мужчина и направляется к нам.

Его «Волга» припаркована с другой стороны дороги.

— Шо Крым был наш, шо не наш, мне от этого ни холодно, ни жарко, — заявляет дядя Коля. — Шо мы на Крыму имели? Ни х…я! Наши боссы — да, свои виллы, дворцы, гостиницы. А мы шо?

— Как вы к Майдану отнеслись? — интересуюсь.

— Моя одноклассница в киевской ментовке работает. Говорит, надо было Януковича спихнуть, однозначно. Но не таким макаром. Депутаты прекрасно знали, шо у нас армии нема. Они о нас думали? У них загранпаспорта и собственность за кордоном. Если полномасштабная война, им есть куда бежать, — вздыхает дядя Коля. — Вчера вон выступал военком Запорожья: добровольцев — нуль. Люди поняли: подставлять головы под пули на фиг никому не нужно.

— Вы бы тоже не пошли, если бы призвали? — спрашиваю.

— Слушай, ну государство же на самом деле х…й ложило на нас, — заводится таксист. — Мой племянник из Винницы два раза был под Луганском, в Иловайске, попал в окружение. Он добровольцем пошел. Я ему говорил: Вася, дубина ты! Это тебе не на блокпосту девчат щупать — это, Вася, война. Так он вернулся, посмотрел телек, говорит: «Дядя Коля, 10 процентов правды показывают». Элементарно: показывают похороны неопознанных в Днепропетровске. Говорят, 100 человек погибло. А на табличках — номера. И там уже триста какой-то номер. Так что вы пиз…те про 100 человек? И это только неопознанные. Сплошная брехня. Когда был Майдан, поссорился с сестрой — звонил ей в Винницу, ругались страшно! Говорю: Майдан — фигня. Поднимется восток — начнется стрельба, ваша революция вам боком выйдет. Это счастье, что поднялись только две области. Если бы еще Харьков присоединился, то все — писец.

Новоалексеевка — Киев

— Раньше в этот поезд в Симферополе садилась. Теперь сложнее. Но через Москву ехать дороже, — вздыхает моя соседка по купе. — Был еще в декабре поезд из Кисловодска, но и его отменили.

— Скоро и другие поезда отменят, — мрачно замечает проводник. — В Новоалексеевку из Киева будет ходить только наш.

— Ваш — самый дорогой!

— Вот именно. Предъявляйте билеты!

Мою соседку зовут Ира. Пять лет назад она решила отдохнуть на Таманском полуострове. Встретила любовь, вышла замуж и осталась. В Киеве у Иры одна из сестер. Недавно к ней перебралась мама — выехала из Селидово, находящегося в зоне АТО. Еще одна сестра Иры до сих пор в Донбассе.

— Она просто не знает, что ей делать. Ей не нравится ни Майдан, ни ДНР, — признается моя попутчица. — Хорошо, что у нас в семье хотя бы нет разногласий на политической почве. Мы едины.

— Как вам в Крыму теперь живется? — интересуюсь.

— Да как… Одни знакомые в эйфории от «крымнаш», другие приготовились к проблемам. Те, кто в курортном бизнесе, приуныли. Летом вот трудно было добираться на работу в порт «Кавказ» из-за автомобильной очереди. Драки между водителями — переворачивали машины, прущие вперед других. Иногда приходилось стоять по 60 часов. Многие попросту бросали автомобили в поселках и шли на паром пешком. Транспортники создали очереди нарочно. На греческие двухъярусные паромы помещается 150 машин. Но на них загружали не больше 20. Остальное пространство набивали людьми.
А машины — на платные отстойники.

Я возвращаюсь с перекура в тамбуре.

— Сын моей подруги из Симферополя прошлой зимой в Киеве служил. Выгнали его подразделение срочников на Майдан. Пять трупов. Теперь гонят мальчишек в Донбасс. Горе. Сестра рассказывает, из Песок в Селидово скорые одна за другой. А в обратную сторону — грузовики с новыми солдатами. Или вот история. Стоит призывник на берегу, говорит: Днепром любуюсь. А это Северский Донец. Сказали парню, что служить будет в Днепропетровской области. Из-за войны я не могу попасть на родину. Муж не может приехать со мной в Украину — его не пускают. Хотя он любит и Донецк,
и Киев. Зимой мы всегда ездили к родственникам. И они теперь не могут к нам приехать. Кому все это было нужно?     

— Чтобы въехать в зону АТО, нужно за 10 дней подавать документы? Обалдеть! — восклицает Ира в телефонную трубку. — Да, знаю про маршрутку в Волновахе. Кто это выдержит?

Девушка признается, что работает секретарем в школе. Зарплата оставляет желать лучшего.

— Муж — таксист. Летом, конечно, получше. А зимой у него работы мало, получается около 20 тысяч рублей в месяц на двоих. Хватает только на квартплату, выплату кредитов и продукты. Впрочем, они у нас подешевле, чем в Крыму. Я слышала, там огурцы по 300. У нас по 100. Раньше-то, наоборот, наши ездили в Крым на шопинг. А теперь — ни дешевых товаров, ни ассортимента. Я ездила в Керчь продлевать миграционку. И всегда покупала любимое «Артемовское» шампанское. Накануне Нового года в Керчь поехал муж — за дешевой «автогражданкой». Заказала ему «Артемовское». Нашел только в одном захудалом магазинчике: на белое, красное и «Крым» одинаковая цена — 275 рублей. Вообще обалдели!

— Что скажете о российском школьном образовании?

— Детей в школе нагружают. В Украине закончил 11 классов, а дальше — как хочешь. Хочешь — сдаешь ЗНО и поступаешь в институт, не хочешь — идешь работать. У нас в выпускном классе все готовятся к единому госэкзамену. В декабре сдают зачет-допуск к ЕГ.

— А как с иностранными языками?

— В нашей сельской школе не очень: преподают только английский, со 2-го по 11-й классы. В городских школах, конечно, есть второй иностранный на выбор. Например, в школе с французским уклоном этот язык учат с 1-го класса — четыре урока в неделю. Английский — со 2-го. 

— Как вам российские школьные учебники? Слышал жалобы от крымчанки.

— Людям, наверное, сложно перестроиться. Учебники сильнее, требования к ученикам выше. Дети проводят в школе больше времени: с девяти утра до полтретьего дня. С 6-го класса просто стонут. Уроки, внеурочная деятельность — кружки всякие, и динамическая пауза 40 минут — вроде очень большой перемены. А с 9-го по 11-й вдобавок шестидневка.

Соседи по купе возвращаются в хорошем настроении. Ира замолкает. Все располагаются по койкам.

Киев — Москва

— Да кури, не прячься! — пограничник на перроне киевского вокзала равнодушно машет рукой. На крымской границе зажигать сигареты запрещали. Поезд «Киев — Москва» отправляется с последнего пути. На платформу, ограниченную бетонным забором и свежими турникетами, пускают по предъявлению документов и билета.

До отправления поезда по расписанию пять минут, но очевидно, что мы задержимся — в коридоре пограничник проверяет паспорта входящих по компьютерной базе, образовав пробку. Причем выйти на перрон нельзя: формально мы уже пересекли границу.

— Живу в Москве уже 22 года, но родом из Николаевской области, — сообщает мне соседка по купе.

Моей спутнице лет 50. Она представляется Машей и обращается на ты.

— Развелась и уехала к чертям собачьим! — женщина рассказывает, как оказалась в Москве. — Начинала с продавщицы фруктов на базаре у кавказцев. Хозяин на соленьях заметил, что я хорошо работаю, — позвал в долю. Теперь у меня свои две точки на рынках, продаю рыбу. Перетянула всех родственников, дала кусок хлеба с маслом, продавцами у меня работают.

— Много зарабатывают? — спрашиваю.

— Меньше 60 тысяч рублей в месяц не получают! Выгодное дело — рыба. Я вот купила квартиру в Москве, построила дачу на Буге. Езжу отдыхать. Правда, в этом году неприятно было. Народ настроен по-дурацки.

— То есть?

— Ездили с мужем на машине, российские номера. Так нам вслед всякие неприличные жесты показывали, — объясняет Маша. — Муж шел по улице, услышал: «Надо забрать их машину». Больше не поеду, говорит. Вот мотаюсь сама на поезде — нужно раз в три месяца увидеть мать, подышать родным воздухом… Русские к украинцам так не относятся. У меня восемь продавцов — все украинцы. Никто им плохого слова не сказал! А тут думают: мы Европа!

У женщины звонит телефон.

— Здоровеньки були! Як ви там, де? — с украинскими родственниками Маша говорит на беглом суржике. — Шо, звездочка, 33, звездочка, 5? Зараз! «5» не висвічується! В мене прочерк замість «5». Значить, прослушується? От же ж з тим Костєй, «деенеровцем», мать його!

Маша в сердцах ругается и кладет трубку.

— У нас в селе есть мужик, несколько лет назад переехал из Донецка, — объясняет она. — Его дразнят «дээнэровцем». Говорит, еще раз услышу — дам в морду. Он часто звонит своим родичам в Донбасс. И вот у всех в селе, кто с ним говорил по телефону, теперь «прочерк» вместо «пятерки». Прослушка!

Маша швыряет телефон на сиденье и берется за журнал, но тут же его откладывает.

— В России, если ты хочешь работать, то в пределах разумного всегда заработаешь, — меняет тему женщина. — Как я, например. А тут, в Украине, даже если хочешь, не заработаешь — негде. В Киев уже съехались со всех деревень… Жаль, что Союз развалили, — вздыхает женщина. — Как говорится, разделяй и властвуй. Теперь азербайджанцы с армянами убивают друг друга, Средняя Азия, Северный Кавказ, война в Молдове, теперь в Украине. За бугром сказали: избавьтесь от ядерного оружия. Теперь творят с Украиной что хотят. У нас же в Первомайске пусковые шахты были, с местной пропиской за границу съездить было невозможно. А потом американцы навезли техники — убрали ракеты.

— Что ваши родственники обо всем этом думают? — спрашиваю.

— Ругаюсь даже с ними из-за политики, — отмахивается Маша. — Они говорят: россияне — козлы, украинцы — хорошие. Я говорю: все козлы. Как можно было допустить войну? Неужели нельзя было найти компромисс, чтоб не гибли пацаны? Ничем хорошим это не закончится.

Москва — Харьков

— Так и не уехала, — ищет сочувствия у случайных встречных москвичка под табло в кассовом зале Курского вокзала. — Сегодня поезд в Кременчуг не идет.

Фирменный 19-й «Москва — Харьков» после отмены нескольких поездов из Москвы в Украину теперь из Харькова едет в Сумы, Полтаву и Кременчуг. Нынешний, судя по гласу вопиющей, завершает путь в Полтаве. 

Чтобы попасть в здание Курского вокзала, я прошел через рамку металлодетектора. Багаж прокатился на ленте рентген-сканера. Миновав кордон полицейских в подземном переходе, демонстрирую проводнику билет, купленный в интернете и распечатанный по штрих-коду в терминале.

— Билет до Харькова стоит 6 400 рублей, а до Белгорода — 2 700, 60 грн — автобус из Белгорода до Харькова, — калькулирует пожилой харьковчанин, много лет назад переехавший в Москву. На малую родину ездит часто. Народ в коридоре обсуждает тяготы пересечения границы, преимущественно финансовые.

— Автобус простоял на границе четыре часа, — продолжает седобородый джентльмен. — Попали как раз на пересменку.

— Там линия фронта, — комментирует угрюмый земляк из моего купе. — В Казачьей Лопани погранцы проверяют даже карманы. А в области взрывали поезда, мост. Хотя, если отвлечься от политики, в Харькове люди как жили, так и живут.

— А у вас билет куда? — как бы невзначай спрашивает протискивающийся между нами проводник, держа в вытянутых руках шесть стаканов с чаем.

— До Харькова.

— Что же вы, — разочарованно вздыхает железнодорожник, — в первый раз, что ли? Взяли бы до Белгорода, я бы вас за 500 рубчиков до Харькова довез. В Белгороде в наш поезд никто не садится. Дорого! Едем почти порожняком.    

— А пограничники, таможня?

— Решаем! — подмигивает проводник. — В Белгороде ревизоры не хотят садиться. Так что до Харькова все спокойно. Вот до Сум долго ехать. В Харькове брать «зайцев» не рискуем. Ну а что? Зарплата-то у нас меньше 4 тысяч грн. Плюс 400 доплачивают за международный рейс. Общался с российскими проводниками на отстое. Ездят из Москвы во Владивосток: рейс — 15 суток. Следующие 15 суток отдыхают. Получают больше 10 тысяч на наши! 

— Будут возвращать сумской и полтавский поезда? — интересуемся.

— Вряд ли. Даже этот могут отменить.

***

— Хочу переехать в Европу. Не был пока ни разу. Только в Египте отдыхал, — щуплый юноша, занявший полку напротив, рассказывает, почему упорно штудирует английский. В его руках электронная книга с английским текстом на экране.

Студент подрабатывает программистом, возвращается из командировки домой в Сумы.

— В Сумах жить не хочется? — спрашиваю.

— Ну, в Европе, наверное же, лучше, — смущается парень. — А вообще, у нас там спокойно. Вода, свет есть. Войны не боимся.

— А мобилизации?

— Я же студент, меня не возьмут! А если возьмут — то в учебку, — уверяет юноша.

— А если таки отправят Донбасс или Крым возвращать? — интересуется соседка — брюнетка по имени Татьяна.

— У меня, знаете, брат в Симферополе живет, — уходит от ответа студент. — Приезжает в гости на каникулы. Российский Крым или украинский, ему, кажется, все равно. Мне, конечно, обидно. Но я в Крыму только раз был. Что там интересного? То ли дело Красное море! Если вдуматься, пусть местные сами разбираются, как им жить. Мы с братом в основном говорим о своих делах.

— Сколько вам лет, молодой человек? — интересуется брюнетка.

— Двадцать два, а что?

— Как и моей дочери. У нее, как говорится, активная жизненная позиция. На полном серьезе, без пафоса считает себя надеждой Украины. Уезжать нельзя: «На кого мы неньку бросим». Патриотка, терпеть не может Россию. Считает, что та напала на Украину, злокозненным образом аннексировала Крым и делает все, чтобы поддерживать терроризм.

— Вы считаете наоборот? — спрашиваю.

— Мы смотрим на происходящее диаметрально противоположно. И это наша, родителей, вина. Моя дочь — просто мажорка. Выросла в обстановке, в которой растут дети депутатов: закрытый дачный поселок, самая престижная школа Одессы, лучший вуз. Она не знала, что такое шпана и откуда берутся деньги. Сейчас работает в крутой иностранной фирме. Когда она поступила на юридический, у меня к ней была одна просьба: чтобы она не шла в обвинение. Она по натуре прокурор. У нее всегда виновата жертва. Она посчитала, что сами виноваты те, кого 2 мая сожгли в Доме профсоюзов.

— Вы гражданка Украины? — уточняю.

— Да, одесситка. И в первую очередь я человек с украинской ментальностью. Если бы не муж, я бы никогда не уехала в Россию. Украина — мой дом, моя бедная родина. Я плакала, когда Москва салютовала в честь присоединения Крыма. Но я никогда не поддержу блокаду Крыма, потому что оперирую понятием «люди», а не «территория». Донецк получает месть за поражение в Крыму. Я рыдала, узнав о гибели очередных жителей Донецка и увидев гробы с украинскими солдатами. Мои сограждане убивают друг друга. При этом я была за Майдан. Но последствия, к которым он привел… Я 10 раз в шоке прослушала речь Порошенко, который перед выборами приехал в Одессу и на сцене оперного театра сказал: наши дети пойдут в школу, а их дети будут сидеть в подвалах, наши старики получат пенсию, а их — будут голодать. Это он о людях, которым конституционно гарантировал права на жизнь, образование, медпомощь. Он сдержал слово, а для меня как президент умер. Я, в отличие от нашего президента, не делю страну на наших и не наших. Для меня Донбасс — Украина. А вот для него, думаю, уже нет. Впрочем, каждый носитель украинского паспорта, даже здесь, в России, — жертва войны.

Мы с Татьяной выходим в тамбур перекурить.

— Как же вы общаетесь с дочерью?

— Очень тяжело. Мы с мужем хотели встретить Новый год в Крыму. Она пишет по мейлу: «Ха-ха-ха! Вам отключили свет! Вам перекрыли дороги! Крым ваш? Так им и надо!» И не думает о том, что в Одессе на Новый год появился свет, потому что «злой Путин» включил рубильник.

— Путин не злой?

— В чужом глазу соринку видеть, в своем бревна не замечать? Мне ли критиковать российского Путина, когда у нас Порошенко и Яценюк? Я либералка по убеждениям и вижу, что он жестко пресекает несанкционированные митинги, хотя народу нужно давать выпускать пар. Да, некоторые законы вызывают вопросы. Да, здесь непросто вести бизнес. Но, может быть, в нашей Украине соблюдаются права и свободы — в частности, свобода слова, совести, передвижения? В стране, где система государства разрушена полностью, ругать другие страны — шизофрения. Стоять лицом к лицу с бессердечным чиновником или человеком с автоматом и в маске — весьма разные вещи. Гнев россиян по отношению к своему правительству обусловлен тем, что оно и у них есть. А молчание ягнят Украины — тем, что государства нет, а есть право силы.      

— …Я надеюсь, это проблема отцов и детей, — вспоминает Татьяна о дочери, глубоко затягиваясь крепкой сигаретой в тамбуре. — Со мной она говорит так, а кому-то в институте оппонирует моими словами. Переходный возраст заканчивается в 23. Еще год ждать.

— Что там у вас происходит на самом деле? Как обстановка? — вклинивается в разговор парень, зашедший в заледеневший тамбур в одной майке. — У нас свой зомбоящик, у вас — свой. Знать бы правду.

— В Европу Украина захотела, — отворачивается Татьяна. — Навешали дуракам лапши на уши…

— Жалко простых людей, — вздыхает парень. — Не приведи Господь такую «европеизацию» в Россию. И так-то кризис жестче, чем в 2008-м. Я сам из Смоленска. Провинциальный город. Зарплаты небольшие, цены — как в Москве, сельское хозяйство развалено, уровень безработицы — изрядный.

— В Крыму так же, вдобавок блокада. Но настроения такие, что в Украину возвращаться люди не хотят, — сообщает Татьяна. 

— Это все понятно, но Порошенко как президент не может позволить всем разбежаться: мол, хотите — отсоединяйтесь. Силовые решения объяснимы, — рассуждает смолянин.

Татьяна нервно тушит окурок и ретируется из тамбура.

***

— Гривны, доллары! Конфеты! Шапки! Колготки! — вместе с украинской таможней вагон заполняют менялы и коробейники.

Люди в погонах не препятствуют торговле, добродушно перешучиваясь с коммерсантами. Добро пожаловать в Харьков и в начало 1990-х!

На время проверки состав замер на запасном пути в полукилометре от Южного вокзала. Пассажиры не дожидаются, пока локомотив подтянет вагоны к перрону, выбрасывают чемоданы на снег и ковыляют по шпалам в город. Безмятежный сумской программист остается единственным обитателем вагона.

Харьков — Новоалексеевка

— Как ехать дальше — не знаю, — разводит руками соседка по купе. — Шикарный же был поезд по времени! Утром приехал — и сразу на работу. Они же убытки несут, но все равно его сократили. Безумцы.

Поезд, еще недавно называвшийся «Харьков — Симферополь», объявляют на перроне как «Харьков — Новоалексеевка».

— И автобусы в Крым снова отменили, — вздыхает женщина. — Взяла номер телефона таксиста в Новоалексеевке. Трубку не берет.

Из рассказа попутчицы узнаю, что зовут ее Елена, она пенсионерка, три года назад, после того как ее дочь вышла замуж за харьковчанина, она с супругом тоже перебралась из Крыма в первую столицу — в родном Красноперекопске не было работы. Муж успел прописаться в Харькове — российский паспорт в Крыму ему не дали. А Елена новый документ получила. И теперь мотается туда-сюда через границу. На полуострове осталась двухкомнатная квартира.

— От нас же граница недалеко. Российские военные квартиру снимали, платили сумасшедшие деньги по крымским меркам — 500 долларов.

Нам приносят чай.

— А у меня с моей крымской пропиской уже есть проблемы в Украине, — продолжает попутчица. — Не хотят пускать в метро по инвалидскому. Пришлось скандалить. Я вот думаю: вы уже определитесь, Крым — Украина или Россия, и ведите себя соответственно, а то сейчас у нас никаких прав. Кишки с российским паспортом уже помотали. Проводник навел на меня — видел, как я двуглавого орла российским пограничникам предъявляла. Украинцы обыскали весь багаж, пока не нашли документ. Зашли: ни бейджей, ничего. Я им высказала на всю катушку: кто сдал Крым — я или вы? Меня вообще в марте там не было — в Турцию летала. А вы сидели за заборами, как мыши серые. Говорят, собирайте вещи и на выход. Вывели меня в тамбур, орут: «Старшего!» Я говорю: что орешь, много зарабатываешь? Отвечают: «Предлагайте».

— Много «предложили»? — спрашиваю.

— Очень. Рубли, говорят, не возьмем принципиально. Гривен и мелких долларов с собой не было. Дала сотню баксов. Теперь вот вожу с собой мелкие деньги. Говорят, на самом деле это стоит 200 грн. Если бы муж мог найти работу на полуострове и получить паспорт — уже вернулись бы. Весной и летом жилось в Крыму шикарно с прежними ценами. Наконец удалось отдохнуть на Южном побережье — раньше нам это было не по карману. Теперь вот обязательное медицинское страхование оформила. Лечение бесплатное, покупку лекарств компенсируют. Еду оформлять в пенсионном фонде прибавку на проезд в общественном транспорте. Остальные документы уже сделала.

Мы заказываем еще по стакану чая.

— Дайте Донбассу автономию, потом пересмотрите, договоритесь, переиграете, — продолжает Елена. — У мужа масса родственников в Донецке. Они считают, что города обстреливают украинцы. Сколько можно людей убивать? Знают же, что силой Донбасс не возьмут. В Западной Украине уже начинают соображать, что к чему, — оттуда массово сваливают за границу.

— Из Коробочкино на Львов ушло три эшелона, — приглушенно общаются проводники на перроне в Лозовой.

Коробочкино — село под Чугуевом.

— Народу полно. Орали. Задул окна пеной за свои деньги, — рассказывает парень в кителе. — Везут вояк и беженцев.

— Мобилизация… — роняет симпатичная, со вкусом одетая блондинка. — Я помощником судьи работаю. С судей бронь не сняли. А в прокуратуре — уже. Прокуроров, возможно, забирать не будут, но других работников, молодых парней — вполне. Что будет дальше, непонятно. Все как на пороховых бочках. В маленьких городах прокуратуры собираются расформировывать, забирать полномочия. Помощникам судей обещали увеличить зарплату, но не повысили. Судьям урезали в два раза. Люстрируют — цепляются за все что угодно. Тех, кто давно работает, увольняют сразу. Ставят своих. У нашего правительства то ли с головой непорядок, то ли им кто-то управляет извне.

***

— Стрелять, в общем-то, не приходилось. Идет война артиллерии: пушки, «Грады», минометы. Пехота не воюет, — глубоко затягивается очередной сигаретой в полночном тамбуре молодой бородач в камуфляже и шлепанцах.      

Игорь едет на побывку домой в Бердянск. В мирное время трудился на заводе рабочим, но уже восемь месяцев служит по контракту в батальоне территориальной обороны.

— Я не прятался. Решил: придет повестка, значит уйду на фронт. На заводе платили 4 тысячи, а в тербате — 5. Правда, мы на собственные деньги закупаем газовые баллоны для плиты и прочее по хозяйству. Сейчас располагаемся южнее Дебальцево, выехали туда из Углегорска. Говорят, Дебальцево взяли в кольцо. Я своим еще не звонил, но не верю. Потому что если так, то там котел, как в Иловайске. Понять, что там происходит, можно, только находясь на месте. Российским средствам массовой информации я не верю. Нашим — верю с корректировкой. Либо что-то замалчивают, либо что-то преувеличивают. Количество трупов замалчивают однозначно. 

— Чем все дело закончится, как думаешь?

— В ближайшее время — ничем. В военном плане то, что там происходит, — бессмыслица. Но это же наша территория! Там залежи сланцевого газа. Если их разработать, то Украина станет самостоятельной. Как закончить войну — не представляю. Я просто отстаиваю территорию своей страны, — чеканит Игорь. — Донецким не понравился Майдан? Выскажитесь! Не нравится то, давайте выступим за сё! Зачем делить свою страну? Размахивать флагами чужой страны? 23 года все устраивало, а теперь не устраивает! Я не воюю за газ или за чей-то кошелек. Я жил в этой стране, работал в этой стране, давал ей присягу. У меня паспорт и военный билет этой страны! — парень сминает пустую сигаретную пачку.

Делюсь с ним сигаретами.

— Договариваться буду не я. Я человек маленький, находят общий язык пусть они, — старший солдат поднимает взгляд на плафон тамбура. — И чем быстрее договорятся, тем раньше закончится война. Некоторые у нас говорят: бросим все, пойдем на Киев. Я считаю, это неправильно. Кто вместо нас в Донбассе стоять будет? Сначала надо, чтобы здесь утихомирилось. А потом можно и на Киев.