Текст: Анастасия Рафал

 До 21 ноября улицы, города, фабрики и заводы, названные в честь деятелей советской эпохи, должны получить новые названия. Такие сроки установлены законом о декоммунизации, который предполагает избавиться от всех символов социалистического прошлого. Корреспондент «Репортера» решила внести свою посильную лепту в процесс модернизации окружающей действительности. И затеяла ремонт

— Берите треногу. Незаменимая вещь в интерьере. 150 долларов, — крепкий упитанный мужик в кепке рекламирует старый деревянный штатив.  

— Да я пока не знаю, что мне нужно в интерьере, — рассматривает антиквариат миловидная барышня. — Вы тут в следующем месяце стоять будете?

— Девушка, я живу по принципу «прожил день — и хорошо». Может, меня сегодня повяжут с флагами? — без толики сарказма насупливается мужик, кивая на красные знамена за своей спиной.  — Могу снять показать, — замечает он мою заинтересованность. — Вот этот 1972 года, а это где-то 1980-е: видите, герб вручную вышит. По 150 долларов каждый. 

— Да нет, я просто любопытствую, — слегка недоумевая по поводу цен, переминаюсь с ноги на ногу.

Я пришла в выставочный центр на «Левобережной» с тем, чтобы провести декоммунизацию жилья — продать ветошь из кладовки квартиры, оставленной мне родителями. Старую печатную машинку «Эрика», чемоданы, проигрыватель «Аккорд-201 Стерео», пластинки фирмы «Мелодия», фотоаппарат, бинокль, посуду. Все то, что не представляет ценности для меня, но является свидетелем жизни родителей. Что-то подарили на свадьбу, за чем-то стояли два года в очереди… Забрать их некуда, а выкидывать жаль. Поэтому я предложила продать. Вдруг кто-нибудь купит? 

— Не знаете, за машинку «Эрика» нынче можно что-нибудь выручить? — интересуюсь у «стяжателя» под стягами.

— Если 200 грн дадут, то это подарок, — безучастно сообщает дядька, с ходу теряя ко мне интерес.

Черный рынок

— Здесь ничего не продают. Тут только демонстрируют коллекции, — на голубом глазу сообщает билетерша какой-то наивной женщине в старом прохудившемся плаще.

Фотографа, который приехал со мной, и вовсе не пускают в зал: съемка запрещена.

— Я тут как-то фотографировала, так меня едва не побили, — встречаю возле раскладки коллегу, которая приходит сюда в поисках старинных вышиванок. — Тут же и контрабанда, и янтарь. Ты бы видела, какой здесь шухер в четыре утра (время открытия слета. — «Репортер»), когда они друг у друга вещи перекупают. Вот это движ! А с восьми утра тут уже все цивильно — как для покупателей.

На часах уже полдень. Все серьезные клиенты разошлись по своим делам. Говорят, в эту субботу у раскладок снова видели Виктора Ющенко: экс-президент не изменил своим привычкам и, как и прежде, коллекционирует украинскую старину. 

— У меня вот есть друг, народный депутат, он скупает печатные машинки, — доброжелательно просвещает меня очередной продавец. — Но ему нужны только очень-очень старые.

— А пластинки фирмы «Мелодия» что-нибудь стоят?

— Разве что с зарубежной эстрадой: Джанни Моранди, например. Но приносить их сюда нет смысла. Тут такое не берут. Это на Петровку. 

Мы покупаем или продаем?

Экспонаты в выставочном зале и правда не копеечные. В толпе на слух вылавливаю цены: за старинные часы кто-то просит $550, древние Библии их продавцы оценивают в $300, $800. «Справочная книга журналиста» 1924 года несколько дешевле — $200.

— Это редкое издание, — сообщает продавец Володя. — Оно вышло небольшим тиражом.

Из него можно почерпнуть, например, в каком году умер Айвазовский, когда родился Карл Маркс, а кто-то сознательный в Берлине выступил против чего-то несознательного.

— Я у себя дома обнаружила книгу некоего Петра Андреева, 1913 года. Она представляет какую-нибудь ценность? 

— С ходу не скажешь. Надо смотреть каталоги.

На очередном столе вижу толстенную подборку журналов «Перец» и «Крокодил». Раскрываю. Читаю: Билл Крафт. «Любовные письма кандидата». «Вы пишете, что решили выдвинуть свою кандидатуру от нашего района, потому что думаете о моем благополучии. Это так отрадно слышать <…> Вы пишете, что давно думаете обо мне. Я слышала о любви с первого взгляда, но не знала, что это бывает так <…> Вы предлагаете встретиться и просите привести с собой маму и всех членов семьи старше 21 года, и это свидетельствует о серьезности ваших намерений».

— Актуальная книга, — говорю.

— Это подборка до 1965 года. 1 200 грн.

Чем дольше я брожу по залу, тем яснее понимаю, что анекдот «Сколько будет дважды два? — Мы покупаем или продаем?» — это про местное ценообразование.

Каталоги каталогами, но основной закон Левобережки таков. Спроси у кого, сколько может стоить та или иная вещь, которую хочешь купить, и в ответ услышишь: «Это редкий экземпляр, их мало осталось, я вам могу достать недорого, просто потому, что вы мне понравились. За тысячу отдам». Если же вы интересуетесь ценой вещи, которую хотите продать, то тут вам расскажут, что цена этому экземпляру — пять копеек в базарный день. 

Тонкости барахолки

— Ну во-первых, ходить на Левобережку в шубе нельзя. Надо одеваться попроще. А во-вторых, тут так: можно вещь, за которую просят 1 200 грн, в итоге забрать за 200 грн. Потому что все эти цены рассчитаны на сытого человека, который приходит туда один с тысячей долларов, и все пытаются его поймать, — смеется Виктор, который торгует на Петровке оптикой и фотоаппаратами.

В отличие от слета на «Левобережной», здесь можно найти все: старую обувь по 10 грн, пластмассовые пистолеты за трешку, смесители, монеты, инструменты, шапки, видавший виды мех. И вместе с тем кто-то привозит сюда старинную мебель, вековые патефоны или редкий фарфор. Раритетных вещей тут, конечно, не встретишь. 

— Есть, например, советские фотоаппараты из папье-маше, которые стоят $5 тысяч, — рассказывает Виктор об уникальных экземплярах. — Но их и осталось-то всего две или три штуки.

— А вы такой в руках держали?

— О-о-о, — смеется. — Я его даже в глаза не видел. И это не единственная дорогая вещь: есть, например, такой фотоаппарат «Киев-18». В свое время их выпустили всего 150 штук, это была перспективная разработка. Сегодня такой стоит от $5 до $10 тысяч.

Но на барахолке их, понятно, не сыщешь.

С чего начинаются коллекции

Пока я хожу и прицениваюсь, сколько может стоить содержимое моей кладовой, знакомлюсь с Сан Санычем, который много лет коллекционирует граммофоны. Сегодня он продал старый немецкий экземпляр за $100 и 400 грн.

— Иностранцы подошли. Смотрели. Мялись-мялись. Четыре раза уходили и снова возвращались. Я им через переводчика говорю: да вы послушайте, как он играет! Как включил — они тут танцевали. В итоге взяли, — смеется Сан Саныч.

Отличаясь от многих здешних постояльцев, он скорее коллекционер, чем торговец. Все лучшее оставляет себе. А торгует просто, «чтобы жена из дому не выгнала». Хотя увлекся коллекционированием весьма неожиданно. На заре независимости, подрабатывая на стройке, купил у одного деда старый граммофон за 25 купонов. Затем еще несколько десятков (дед в советское время работал приемщиком). Так и был положен старт коллекции.

— Я до сих пор жалею, что не купил у него старый французский Victor. $200 он за него хотел. Рабочий, и даже труба родная. Я таких больше не видел, — вздыхает Саныч. — Если и попадались «Викторы», то труба обязательно была отреставрирована.

Минус 18 тысяч за голову

Юра, напротив, не скрывает, что он скорее торговец.

— Я вам так скажу: коллекционерами могут быть либо очень богатые, либо очень бедные люди. А я ни то ни другое, — устало объясняет он, сидя в окружении фарфоровых чашек, блюдец и статуэток.

Фарфор — это отдельная ниша в коллекционировании. Он бьется, поэтому на сегодняшний день советского фарфора осталось от силы 90 тысяч позиций, а все «красные» производства приостановлены.  

Соответственно, фарфор стоит дорого.

— И какой у вас тут самый дорогой экземпляр?

— Вон фигура агитатора, девушка и молодой человек. Маленький тираж, редкая вещь.  

— И почем?

— Была бы целая — 30 тысяч грн, а поскольку голова приклеена — 12 тысяч, — нехотя отвечает Юра.

Журналистов он не слишком привечает, как и большинство постояльцев блошиного рынка. Не в пример европейским столицам, где барахолки имеют законные права, у нас они не в чести.

— Я очень хочу, чтобы нас отсюда не гнали, чтобы рынок продолжал жить, — питает надежду Сан Саныч. 

Левобережку он не любит: говорит, там можно что-то покупать только по краям, а в центре цены такие — даже не подступайся.

«Барахольный» кризис

Впрочем, и на товары по умеренным ценам покупателя нынче нет.

— Я вам желаю, шоб вам никогда не пришлось стоять на этом рынке, — раздраженно говорит еврей Юра, заворачивая свой скарб в обрывки газет и складывая в чемодан.

Сегодня у него был очередной неудачный день.

Он торгует фарфоровыми фигурками. Раньше у него было 20 постоянных клиентов, а теперь, в связи с кризисом, осталось только пять.

— А как вы определяете цену на них? — любопытствую.

— По каталогам. Вот видите, — переворачивает Юра одну из статуэток, прежде чем упаковать. — Это печать до 1928 года.

Хороший каталог — вещь дорогая. Может стоить и тысячу, и полторы тысячи гривен. Впрочем, если в каталоге написано, что экземпляр стоит $100, это еще не факт, что кто-нибудь согласится дать за него хотя бы $50.

— У нас же раньше основными клиентами были иностранцы и россияне. Первые сейчас едут редко, а о москвичах и говорить не стоит, — соглашается Сан Саныч.

— Вон слон, — кивает он на расстеленное на земле покрывало со своими товарами. — Таких в магазине за 6–7 тысяч выставляют, а я за две продать на могу! А этот сервиз гэдээровский — он реально тысячи полторы стоит, а я его за 500 грн выставляю.

Но счастье настоящего коллекционера состоит не в том, чтобы купить сервиз за несколько тысяч, а в том, чтобы найти ценную вещь, которую кто-то по незнанию отдает за копейки. Или просто поглазеть. Я хожу по рядам, присматриваюсь к моделям фотоаппаратов, аналогичным тем, что хранятся у меня на антресолях. За такие тут просят 80 грн. Вижу шахматы, как у меня. Стоят от 40 до 250 грн — в зависимости от состояния и аппетитов продавца. В общем и целом я могла бы выручить за весь свой скарб гривен 500. Минус сотня на такси, потому что в руках не донесешь. Словом, стоит декоммунизация не так чтобы дорого.