г. Кировоград

Сложное интегральное уравнение,

или Два дня из жизни провинциального театра
Текст: Анастасия Рафал
Фотографии: Сергей Поляков для «Репортера»
— Видишь скелеты? Это наши монтировщики, просто они давно гастролируют, — смеется начальник монтировочного цеха, молодой высокий парень Юра.
— Я режиссеру тогда так и сказала: вплоть до заявления об уходе, но мертвой я на воз не лягу, — рассказывает об актерских суевериях Тамара Лаптева, которая выходит на сцену уже более 50 лет.
— Любимый костюм? Это, наверное, свадебное платье в спектакле «За двумя зайцами». Оно такое объемное, и на нем и оборочки, и водопадики. Актриса придумала экспромт. Она выходит на сцену и говорит: «У мадам Шебисты шила, на Крещатике». Это у меня, — кокетливо улыбается заведующая пошивочным цехом Людмила Ивановна.
— Вопрос вечернего времени в провинции — он другой. Вечерний спектакль нужно начинать в 16:00. Люди мне так и говорили: «Вы главный режиссер? Ну, значит, чтобы сеанс в воскресенье был в 16 часов!»
Корреспондент «Репортера» заглянула за кулисы Театра корифеев в Кировограде и выслушала истории его обитателей
Кричать на актеров Евгений Курман перестал с тех пор, как однажды в Донецке стал жертвой сговора.
— Я очень жестко вел репетиционный период, и артисты мне этого не простили. Они завалили премьеру. Так паршиво играли, что зритель покидал зал. А вообще, у меня в жизни были и жуткие провалы, и невероятный успех. Это нормальная судьба, когда есть все.
Так выглядит перестроенное помещение старого, еще елисаветградского, театра, где играли Заньковецкая, Старицкий, Карпенко-Карый
БЕСПРОИГРЫШНЫЕ СЮЖЕТЫ
— Добрый день. Что пылесос делает на сцене? — заходим мы в зал, где вот-вот начнется репетиция «Кайдашевой семьи».
— Участвует! — кричит со сцены актер Николай Игнатьев, занятый в роли Довбыша.
«Кайдашева семья» и «За двумя зайцами» — это беспроигрышные сюжеты в Кировограде.
— Местный зритель консервативен. Люди вообще редко задумываются, насколько они боятся нового в повседневной жизни. Но этот страх хорошо проявляется в театре. Именно поэтому мы делаем ставку на классику. Когда режиссер выбирает пьесу, он решает сложное интегральное уравнение со множеством неизвестных. Это и экономические затраты, и актуальность пьесы, и расклад в труппе, и насколько спектакль будет пользоваться успехом у зрителей. Потому что есть масса замечательной драматургии, на которую здесь не пойдут. А на кону стоит наша популярность. Стоит один раз зрителю уйти из театра, и вернуть его будет очень сложно! — делает ударение на слове «очень» Евгений Курман.
— Стоп. Вот эти 10 секунд, Илья, которые ты тратишь на то, чтобы разнести мешки и открыть ворота, — они сбивают ритм и делают все ненастоящим. Вышли, девочки танцуют, бросили мешки. Разнесите их сразу. Договорились?
Звучит музыка. На сцене танцуют девушки в украинских костюмах.
— Это та данность, без которой тут на спектакли не ходят, — поясняет Курман. — Некоторые критики говорят: «Нафталин!» Идите к черту! Вы на спектакли ходите бесплатно, а мне надо, чтобы зрители покупали билеты. Да, нафталин. Но мы стараемся сделать его красивым.
В прошлом киевский режиссер, Курман пришел в кировоградский театр четыре года назад, когда здесь еще стояли строительные леса (здание построили заново после того, как в 2002 году старую постройку признали аварийной).
В то время он думал, что, возглавив театр, наконец реализует свою программу. Но его первый эксперимент на сцене Кировограда зрители приняли с недоумением.
— Навіщо так складно? — спрашивали у Курмана местные ученые и педагоги.
— Я взял пьесу Карпенко-Карого «Хозяин» и поставил ее в постмодернистском ключе. Современным языком, жестко, так, как писал Карпович. Просто в то время не было слова «олигарх», хотя именно это он и имел в виду. В пьесе ведь написано, что у Терентия Пузыря земли — от Херсонщины до Киевщины, а отара овец — 52 тысячи голов. Это совершенно других масштабов человек. И на сцену вышел бандит. Точнее, человек с очень жестким стилем руководства. И все его помощники сидели, а он вышибал: «Почему мало денег с такой-то экономии?!» Но когда я все это показал, кировоградский зритель был страшно смущен: «Как же так? А где тыны? Где горшки? Это же вроде и не Карпенко-Карый уже, а что-то другое». Просто здесь театр понимают больше как музей. Тут такой стереотип.
Виктория Майстренко и Надежда Мартовская гримируются перед спектаклем «Кайдашева семья»
ПОСЛЕ НОВОГО ГОДА — «ЧАЙКА»
Для того чтобы поставить спектакль, надо купить все — от гвоздя до ткани для костюма. Государство дает деньги только на зарплату и коммунальные услуги.
— А чтобы зарабатывать, надо пользоваться любовью у зрителя. То есть мы должны давать им тот продукт, за который они платят. Я могу быть авангардистом и у себя на кухне, — смирился с местными реалиями Курман. — И мне теперь совершенно неважно, кто и что скажет про художественный уровень моего театра. Меня даже перестала интересовать любовь критиков. Мне важно, чтобы зритель пришел и заплатил деньги. У нас, по меркам провинциального театра, очень дорогие билеты (от 40 до 200 грн. — «Репортер»). Это не каждый может себе позволить.
Впрочем, режиссер верит, что запросы горожан меняются. Недавно он поставил спектакль «Моей маме 100 лет» Мишеля Лоранса. Сейчас репетирует пьесу «Арт» французской писательницы Ясмины Резы, а после Нового года намерен взяться за «Чайку» Антона Чехова.
1. Скелеты из «Сорочинской ярмарки». «Это наши монтировщики, — шутят в театре, — просто они давно гастролируют»
2. Заведующая пошивочным цехом Людмила Ивановна шила и бальные платья из парашютного шелка, и халат для спектакля «Хозяин», полы которого покрывали всю сцену. Говорит, это работа для души
ТЕАТЕР БЕЗ КОРИФЕЕВ
— Есть другая реальная проблема, — Курман меняется в голосе. — Актеры не едут в провинцию работать. Я беру людей с улицы и учу их быть артистами. У меня вся труппа такая. Вон Антон Адаменко, — режиссер показывает на Карпа Кайдаша, — когда пришел, не мог ничего. Через два месяца я его заставил лаять на сцене, а теперь он играет главные роли.
Именно так, с улицы, в театр пришла Любовь Кардаш — исполнительница роли Мелашки.
— Сначала меня попросили станцевать. Потом прочесть «Сон» Шевченко. «Теперь читай, как на параде», «а теперь — как в анекдоте». В конце режиссер подытожил: «Я ожидал худшего».
Так Люба стала членом труппы. Всего же в кировоградском театре 39 актеров. Да и то лишь на бумаге: старики болеют, а молодые барышни уходят в декрет.
— Итого мы имеем 15–20 работающих людей, с которыми много премьер не сделаешь, — объясняет директор Владимир Ефимов, в прошлом артист Днепропетровской филармонии. — А учитывая, что уровень у многих студенческий, премьера делается долго.
«Раньше театр начинался с вешалки, а теперь — с рекламы», — говорит директор Театра корифеев Владимир Ефимов
ЧУДЕСА ЗА КУЛИСАМИ
В театре все дороги ведут на сцену. Туда можно попасть и из комнаты, где работают художники-декораторы, и из столярной мастерской, и из монтировочного цеха. Когда-то его начальник Юра и сам хотел стать актером. Но не сложилось.
— Кто-то ведь должен творить чудеса за кулисами, — разводит он руками. — К тому же актер — это самый зависимый человек в театре. Он зависит от всех, а от него ничего не зависит. Но за провалы всегда расплачивается актер.
Одно время Юра думал стать режиссером и даже окончил Александрийское училище, но в процессе учебы потерял и цель, и вдохновение.
— Как-то я приземлился: женился, родилась дочь, появились другие приоритеты в жизни. Быт уводит от искусства. Как там в «Мастере и Маргарите»: «Люди те же, но их сильно испортил квартирный вопрос». Я себя виню в том, что, проведя 10 лет тут, когда-то упустил свои шансы. Сейчас у меня жена и маленький ребенок, и я привязан к месту. Надо было бежать года три назад.
1. Илья Литвиненко и Евгений Скрипник гримируются перед спектаклем «Кайдашева семья»
2. Начальник монтировочного цеха Юра сначала мечтал стать актером, затем режиссером, но все испортил «квартирный вопрос». Говорит: «Быт уводит
от искусства»
ХАЛАТ С ПОЛАМИ НА ВСЮ СЦЕНУ
В 2000 году Людмила Ивановна, начальница пошивочного цеха, так и поступила: убежала из театра в мини-ателье, но три года назад вернулась обратно.
— Это у меня работа для души, — улыбается приятной наружности женщина.
Она работает в театре давно и еще помнит старых актеров, которые разъехались кто куда — в Киев, Луцк, Израиль.
— Тогда же бюджетникам как платили — вермишелью, сахаром. Я помню, мы 10 месяцев не получали зарплату. Мы тогда в соседней военной части брали у десантников парашюты и из парашютного шелка шили бальные платья XVII–XVIII веков.
Они и сейчас хранятся в костюмерной. В театре ничего не выбрасывают: даже старые и рваные вещи. На случай, если придется наряжать какого-нибудь нищего.
— У нас до недавнего времени хранился послереволюционный фрак. Я вам сейчас покажу блузку, она тысяча восемьсот какого-то года. Там уже лохмотья одни, но мы ее держим для образца. Смотрите, это все ручная работа, — сама поражается Людмила Ивановна.
— Вам приходится из старых костюмов шить новые? — спрашиваю.
— Конечно. Нам в свое время присылали из Киева костюмы с «Золотого петушка», и мы их распарывали и перешивали на «Марусю Богуславку». Но это в советское время было. Тогда же бархата не хватало. А сейчас мы используем театральную байку. Она на сцене смотрится как бархат. И еще габардин — ходовая ткань.
— Вообще, для того чтобы создать костюм, его надо представить, — продолжает Людмила Ивановна. — Иначе работа не пойдет. Я вот помню, нам надо было пошить халат к спектаклю «Хозяин». У него должны были быть огромные полы, которые бы покрывали всю сцену. Его должен был надеть на себя актер и тащить на этих полах актрису. Вот это было самое сложное. Мы поначалу не знали, как, из чего его вообще начать выполнять? Но ничего, в итоге сделали. Из бортовки, из мешковины.
Обычно ткани костюмеры покупают в Киеве. И иногда заходят на секонд-хенды.
— Скажем, у нас сейчас ставят французский спектакль и нужны фирменные джинсы и рубашки. Мы сегодня купили брюки от «Армани», новые совсем. Они, конечно, великоваты, но ткань там шикарная!
Гастроли в Новоукраинке. На дневные представления ходят преимущественно дети. Некоторые девочки, кстати, пишут восторженные письма актерам, на которые, правда, отвечает завлит театра Инна
«ЗРЕЛИЩЕ — НАШЕ КРЕДО»
Сегодня театр едет на гастроли в Новоукраинку. Везут все: оркестр, балет, массовку, свет, звук, декорации.
— Зрелище! — объясняет директор. — Это наше кредо.
Уже в автобусе я узнаю, что у нас ЧП: ночью дирижер попала в областную больницу с подозрением на инсульт. Ее подменит кто-то из музыкантов.
Спустя час мы приезжаем в местный Дворец культуры, в программе два спектакля — дневной и вечерний. И оба раза играют «Кайдашеву семью».
— Заходи, — приглашает меня в гримерку актриса Тамара Лаптева. — В театре нет мужчин и женщин, в театре только актеры.
— Чего это? Не надо. Я женщина, — кокетливо возражает кто-то из ее коллег, накладывая театральный грим.
— Я в спектакле «Республика на колесах» играла 90-летнюю старуху, согнутую, в платке, — рисует огромные ресницы прямо на веке актриса Виктория Майстренко. — Меня знакомые в зале не узнавали. А вообще, бывает, стоит кто-нибудь за мной в магазине и спрашивает: «Откуда я вас знаю?»
— Вас, Петровна, тяжело не узнать, — смеется ее партнер Николай Игнатьев, человек колоритный и с чувством юмора. Он пришел в театр в 34 года, а до этого был… мастером производственного обучения.
— В основном я начальство играю. У меня такая фактура — руководитель. А вот роли героев-любовников не люблю. И еще: в гробу не хочу лежать, если вдруг что. Говорят, плохая примета.
1. Актеры Евгений Скрипник и Валерий Ланецкий. И главный режиссер Евгений Курман (в центре). Спектакль «Арт»
2. Театральное закулисье. Артисты балета. Гастроли в Новоукраинке
ЛЕДИ И ПРОСТИТУТКИ
Молодые и старые актеры по-разному относятся к мистике и театральным суевериям.
Вождь краснокожих, Голохвастов, Черт из «Сорочинской ярмарки»… Евгений Скрипник говорит, что не находит этому подтверждений.
— А вы не боитесь, что вас вывозят мертвым на возу? — встречаю я в дверях актера в возрасте Алексея Дорошева — Омельку Кайдаша, который по сюжету только что утопился и вышел подышать свежим воздухом.
— Давайте я не буду отвечать на этот вопрос.
— Мне кажется, если человек в Бога верит, то Бог его защитит, — осторожно, словно сомневаясь, рассуждает Виктория Майстренко, которая тоже уже «отстрелялась».
— А кого Бог не защитит, того Конституция Украины, — подхватывает Николай Игнатьев.
— Вообще, каждая роль накладывает отпечаток на характер, — задумчиво произносит актриса. — У меня тоже в жизни были роли, которые меня изменили.
— Ой, а помнишь это? Проститутки налево… — заливается смехом Ирина Дейнекина.
— А, да, был у нас спектакль «Моя прекрасная леди». И режиссер, он у нас такой увлекающийся был, кричит: «Так, леди направо, проститутки налево. Где проститутка Зиноватая?» — «Так она ж в декрете!» — смеется Майстренко.
— Но вообще, роль действительно накладывает отпечаток на актера. После тяжелой роли долго приходишь в себя, — вносит драматическую ноту Тамара Лаптева. — Я помню свою Брунгильду из «Жаркого лета в Берлине» — 40-летнюю женщину, которая перенесла концлагерь, где ее стерилизовали. Я час отходила после спектакля. А в постановке «Світанкова фея» я играла мать девочки, которая покончила жизнь самоубийством.
В финале я стояла на коленях, и ее приносили мертвой. Когда закрывался занавес, меня актеры поднимали на поклон, я не могла сама встать с колен.
На часах уже 19:00. Все устали. Близится к концу вечерний спектакль. Мы сидим в гримерке и обсуждаем актерские суеверия, страхи, находки.
— Импровизация на сцене — это хорошо, если в меру, — кивает Игнатьев. — Но вообще, есть тут любители одеялко на себя потянуть.
У нас один товарищ, заслуженный артист, играл роль глухонемого. Так он настолько импровизировал, что через 20 спектаклей у него было текста больше, чем у главных героев!
Театр корифеев ездит на гастроли с оркестром, балетом, декорациями. Зрители встречают актеров очень тепло
СИНЯЯ ПТИЦА
Занавес. Аплодисменты. Шум за сценой. Наконец-то вечерний спектакль отыгран. Теперь переодеваться — и обратно в Кировоград.
— Скаче, скаче, стара сука, та й на одній ніжці, — снимая грим, напевает песенку из спектакля Дарья Завгородняя — роковая женщина Мотря, которая рассорила все семейство.
Люба Кардаш (Мелашка) предлагает кому-то бутерброды с краковской колбасой, потому что сама дебютантка перенервничала и есть не хочет.
— Ой, я помню свою первую роль в «Гайдамаках» по Шевченко, в массовке. Поклон, закрывается занавес, и мой партнер поворачивается ко мне и целует едва ли не взасос. Я стою в шоке. А потом меня все начинают целовать. Тогда до меня уже дошло. Это традиция в театре: когда человека поздравляют с дебютом — целуют, — смеется, вспоминая свои первые шаги на сцене Евгений Скрипник.
Он пришел в театр в 2009 году, а уже сегодня совместно с Евгением Курманом пытается поставить спектакль «Арт», к которому сам написал музыку и где задействован как актер.
Как зритель примет этот спектакль, пока неизвестно — это один из первых экспериментов на малой сцене.
— Современное искусство — это то, что ты в нем видишь. Оно должно провоцировать зрителя и подталкивать его к духовной работе, — философствует Евгений Курман.
— То есть это элемент психотерапии? — уточняю.
— Конечно. У меня был опыт, когда я еще жил в Киеве. Один голландский фонд пригласил меня поставить «Синюю птицу» по Метерлинку с воспитанниками 21-го интерната в Пуще-Водице. Я два года с ними работал, и, пройдя школу спектакля, дети из этого сиротского дома поступили в институты, один мальчик пошел в Академию управления, хотя до этого максимум куда они выходили, это было строительное ПТУ. Прикосновение и работа с искусством заставили их быть лучше, развиваться. Они начали что-то читать, интересоваться. И я помню опыт в Севастополе, когда я поставил современную украинскую пьесу Анатолия Дьяченко Together, где главные действующие лица — мама, сын и бабочка. Мальчик болезненный, неполная семья, у него эдипов комплекс. Бабочка залетает в комнату, и тут начинается мистификация. Он начинает эту бабочку неадекватно воспринимать. То видит ее как женщину, то как птицу, то как ангела, хочет на ней жениться. И я поставил спектакль
и вернулся в Киев. А потом на фестивале «Херсонес» встретился с актерами из Севастополя. И они мне говорят: «Женя, ты знаешь, у нас был потрясающий случай. Как-то в театр пришел молодой человек, нашел нас — тех, кто играл спектакль, — и поблагодарил. Сказал, что после того, как увидел нашу постановку, наладил отношения с отцом.