Текст: Сергей Семенов

В Украине снимают десятки фильмов в год, но только единицы из них добираются до престижных мировых фестивалей и попадают в международный прокат. Куда лучше дело обстоит у украинских кинотехнарей. Наши студии уже давно создают анимированную графику и технические инновационные приспособления, облегчающие жизнь иностранным продюсерам. Так, скажем, визуальные эффекты сериала о Второй мировой войне «Баллада о бомбере» попали в шорт-лист премии VES Awards (это самое авторитетное мировое сообщество в области производства визуальных эффектов). Графика, созданная для мини-сериала о чернобыльской катастрофе «Мотыльки», оказалась в шорт-листе VES Awards уже сразу в двух категориях: «выдающиеся визуальные эффекты» и «создание выдающейся локации». И первый, и второй проект выполняла одна студия — киевская Postmodern Digital.

— Чтобы вы лучше понимали контекст этого события, — объясняет директор компании Егор Борщевский, — главный приз мы не получили потому, что соперничали, например, с таким сериалом, как «Игра престолов».

У каждого, кто провел весну и лето 1986 года в Киеве, в памяти, наверное, навсегда остались кадры телехроники со снятым с воздуха разрушенным четвертым энергоблоком Чернобыльской АЭС. Когда смотришь «Мотыльков», начинает казаться, что снова попал в то время. Чем дольше смотришь, тем больше нарастает удивление. А вот эти кадры откуда? И, самое главное, в какую, явно очень большую, сумму обошлись масштабные декорации разрушенного блока, АЭС и опустевшего Чернобыля, где действовали герои фильма? Но, как выяснилось, никаких декораций не было вообще.

— В запретной зоне проводить киносъемки, естественно, было нельзя, — говорит Егор Борщевский. — Поэтому, чтобы передать весь масштаб чернобыльской трагедии, нам пришлось с помощью компьютерной графики воссоздать не только саму АЭС, но и территорию радиусом 30 километров вокруг нее. Руководитель нашего 3D-отдела, в котором строят 3D-модели, Андрей Богданов, восстановил практически весь Чернобыль по чертежам, фотографиям и кадрам кинохроники тех лет. Ездил в музеи, по кафельным плиткам высчитывал ширину и высоту четвертого реактора, разбирался, как он устроен, чтобы реалистично передать, как он разрушался. Мы въезжали в процесс очень скрупулезно.

VES Awards — это престижная премия. Интересуюсь, потянули бы украинские специалисты голливудский блокбастер. Вместо ответа Борщевский показывает мне на мониторе табличку, из которой следует, что в таком фильме, как, например, «Грань будущего», из бюджета в $178 млн на визуальные эффекты ушло
$50 млн. И над ними работала в течение девяти месяцев команда из 900 человек, живущих по всему миру. Только одна-две крупнейшие студии визуальных эффектов в мире могут взять на себя весь фильм целиком.

— Для меня загадка, как они осиливают такие проекты, — говорит Борщевский. — Как, раздав колоссальные объемы работы, делают в итоге единую картинку. И вообще, там другой уровень подхода. Мы вот у себя, бывает, не можем решить какую-то техническую проблему с программным обеспечением, а там в такой, как у нас, команде работают несколько сотрудников от компании-производителя ПО. Зато у нас намного больше коэффициент полезного действия. Я со своей командой из 40–50 человек перевариваем такие объемы работы, над которыми на Западе трудится коллектив из 200–250 человек. Как говорится, за счет смекалки. Мы умеем находить методики, которые позволяют достичь достойных результатов.

— Вы с этим конкурентным преимуществом не пытались работать на Запад? — спрашиваю.

— Мы иногда работаем, но для нас это скорее выбивающиеся из общего ряда события, а не обычная практика. Нам там сложно. Там для заказчиков работает понятный им американский рынок, канадский рынок, который сейчас съедает американский, понятный европейский рынок, состоящий из трех-четырех крупных компаний. И есть Индия и Китай, где выполняется черновая работа, монотонная и скучная. Делать ее при помощи наших высококвалифицированных специалистов все равно что микроскопом гвозди забивать. Словом, мы где-то между Западом и Востоком. Вот, скажем, в Польше есть две хорошие студии визуальных эффектов, где количество сотрудников сопоставимо с нашей компанией. Но они как бы принадлежат уже к другому пространству. Может быть, они разговаривают с потенциальным заказчиком немножко с акцентом, но зато они заявляют: «Здравствуйте, я из Евросоюза, у меня европейская компания, прозрачный и понятный бизнес».

— У вас есть какая-то своя фишка в спецэффектах?

— Мы достигли дзэна в самолетах. С воздушными боями справимся для любого самого топового фильма. 

— А почему вам именно это лучше всего удается?

— Так исторически сложилось. Знаете, как в обычном кино, к примеру все знают, что такой-то режиссер умеет снимать детей. Но это же не значит, что он хотел, придя в кино, снимать только детей. Так получилось. А другой режиссер хорош в мелодрамах — в его фильмах у зрителя на ровном месте слеза льется.

— Но все-таки разве нарисовать на компьютере самолет в небе или, предположим, верблюда в пустыне — задача не одинаковая по трудности? — уточняю.

Оказывается, нет. Борщевский объясняет, что сложнее всего рисовать органические объекты, а из всех органических объектов труднее всего — людей. Самое сложное тут — крупный план и мимика человека. Так что с точки зрения визуальных эффектов один из самых технологически сложных фильмов — «Загадочная история Бенджамина Баттона». А один из самых лучших — «Гравитация» Куарона. По словам Борщевского, там многие съемочные технологические решения были применены впервые. И еще Куарону пришлось разбираться во всех компьютерных технологиях, чтобы говорить со специалистами по визуальным эффектам на их языке.

— Так, кстати, бывает далеко не всегда, — объясняет Борщевский. — Поэтому я предпочитаю, чтобы на съемочной площадке присутствовал человек от компании — режиссеры могут и забыть о том, что снимать сцену надо так, чтобы потом в нее можно было «вписать» визуальные эффекты.

Сто лет назад поклонники реализма считали, что задача живописи — копировать жизнь, и отказывались принимать абстрактное искусство. Поклон-ники реалистичного кино также не принимают парад аттракционов: современные блокбастеры — большей частью не снятые, а нарисованные. Но этот процесс необратим и давно проник даже в авторское кино, уверяет Борщевский.

— Возьмите лучшие сериалы — «Настоящий детектив» или «Игры престолов», — продолжает он. — Там традиционная драматургия, отличная игра актеров, но и невероятное количество визуальных эффектов. Словом, большие перемены все равно грядут.

Следом Борщевский рассказывает, каким будет кинематограф лет через пять-десять, а то и раньше. То, что мы называем смысловым или интеллектуальным кино, уйдет в телесериалы, а кинотеатры превратятся в площадки для киноаттракционов, причем их формат изменится — они будут продолжаться три часа, и цена билета, естественно, вырастет. С другой стороны, индустрия компьютерных игр, которая по своим финансовым масштабам уже переросла киноиндустрию, движется в сторону кино и все чаще использует сценарии, написанные голливудскими драматургами. В результате этого сближения появится новый вид развлекательного контента, который даже получил имя — геймиум.

— Вы на этом рынке еще не работаете? — спрашиваю.

— Рынок пока еще только формируется, — объясняет мой собеседник. — Но технологические изменения, которые там грядут, будут такого же масштаба, как переход от немого кино к звуковому. Или даже больше.

Все эти перемены произойдут в рамках международного кинопроцесса — студий из первой лиги. Что ожидает украинский кинематограф?

— По моему личному мнению, — Борщевский подчеркивает слово «личному», — основная проблема нашего кинематографа в том, что у нас все пытаются делать авторское кино. А это порочный путь в любой индустрии. Флагманом должен быть мейнстримный коммерческий продукт, который, развивая индустрию, подтянет за собой эти артхаусные вагончики, и они поедут на фестивали. Без массового кинематографа украинское авторское кино будет все время оставаться болотом — кому-то рассказали, где-то нашли денег, что-то взяли у государства, подсняли, доделали, недоделали…

А будущее Украины, заключает директор Postmodern Digital, — транзит в любом его виде (наше географическое положение дает нам хорошие конкурентные преимущества) и IT-технологии. Ну и в людях, конечно. Пока еще выпускник мехмата в украинском университете сильнее, чем такой же выпускник в Бомбее или Шанхае.

— Но не сильнее, чем в Принстоне? — спрашиваю.

— А вот не факт! — смеется Борщевский.