Текст: Влад Азаров

Российский поэт Андрей Орлов, более известный под прозвищем Орлуша, пишет едкие стихи
о чиновниках РФ, делает популярный поэтический проект «Гражданин хороший» и собирает в интернете миллионы просмотров каждого из своих произведений. «Репортеру» Орлов рассказал о том, как выступал перед украинскими ранеными военными, выпивал с Высоцким, работал с Березовским, создавал партию «Единая Россия», а также — об уместности мата в поэзии 

— В этом городе и в этой стране я знаком со многими и давно, — говорит Андрей Орлов, закуривая первую сигарету. — Так же, как и в Москве, практически всех героев моих стихов я знаю лично.

— Вы пишете только о знакомых?

— В основном да. Кого-то ругаю, кого-то хвалю. Но на самом деле хвалить нет смысла. Я могу хвалить, если у тебя, например, сегодня день рождения. Или даже скорее не хвалить, а вспомнить о тебе что-то забавное. «Помните, как Вася насрал в учительской?» — это веселее и жизненнее любых похвал.

— Многие ваши стихи — это реакция на актуальные информационные поводы. По какому принципу вы их отбираете?

— Для того чтобы попасть в мою новостную ленту, нужно, чтобы событие действительно меня сильно задело.

— Судя по всему, в последнее время сильнее всего вас задел запрет на ввоз в Россию пармезана. Ваш стих «Пармезан» — безусловный хит.

— Да слушай, пармезан же как раз не под запретом. Они сняли санкции еще в июле прошлого года. Просто он стал символом. А точнее — дымовой завесой для Пескова с его часами, для приговора Сенцову, для суда над Савченко. Я проснулся на испанской даче приятеля, посмотрел новости, ну и написал про пармезан. Я же еще новости рассматриваю с той точки зрения, подойдут ли они для моего проекта «Господин хороший», в котором мои стихи читает актер Михаил Ефремов, или нет. Я могу написать стих, и будет 4 тысячи лайков — значит, он не понравился. У «Пармезана» 800 тысяч просмотров за два-три дня, то есть на концерте этим номером мы, скорее всего, тоже цепанем публику.

— Насколько поэзия может влиять на общество?

— Миллионы просмотров в интернете — такой ответ устроит?

Это можно понимать как «собирает стадионы, как Высоцкий» или нет?

— Высоцкий никогда не собирал стадионы. Высоцкий собирал квартирники и пляжи. Я был с ним знаком, когда работал монтировщиком декораций в Театре на Таганке. В 1975 году. Мы устроились туда с Андреем Васильевым, позже сделавшим газету «КоммерсантЪ». Тогда невозможно было достать билеты на Таганку. Мы подошли к служебному входу и спросили: «Вам работники нужны?» И так попали в театр. Поход на спектакль в «Таганке» с девушкой в то время — это как сейчас слетать с ней в Ниццу.

— Вы использовали Высоцкого в корыстных целях.

— Да. Ну и сами тоже его слушали. Мы ели и пили с ним в актерском буфете. По его состоянию было видно, будет в этот вечер «Гамлет» или нет.

— По моральному или физическому состоянию?

— Я думаю, актер может работать в любом моральном состоянии. А сможет он встать или нет — вот это вопрос. Словом, Высоцкий не собирал стадионов. У него не было официальных концертов, потому что тогда вообще ни у кого их не было. Его не было на телевидении, но там тогда не было никого из так называемых бардов. Просто не существовало для них формата.

— Тогда разве тоже было понятие формата?

— Понятие формата — в голове у человека.

— Я имею в виду телевизионный формат. На MTV не покажут бардов не по идеологическим, а по жанровым соображениям.

— На MTV не покажут бардов потому, что для этого канала они говно. Да и кому это нужно? «Лыжи у печки стоят» — вы хотите это слушать? Сделайте канал бардов, назовите его «Лыжи», и если это будет пользоваться популярностью — прекрасно.

— У вас в стране уже есть такой канал — называется «Грушинский фестиваль».

— Да, на котором теперь никто из моих знакомых не поет, потому что они сделали там вербовочный пункт в Донбасс. Угадайте, кто из нормальных людей поедет сейчас туда, с гитарой с этой грушинской. Люди приезжают — им говорят: «Пойдите, тут вот рядом выставка оружия, потом сходите послушайте, что там эти барды вам споют, и езжайте в Донбасс добровольцами». Хотите такие фестивали? Вот и я нет. Андрей Макаревич не поехал на рок-фестиваль «Нашествие», потому что и там уже второй год выставка танков и пушек.

— Андрей Макаревич, как и вы, попал в «Белый список» нашего Минкульта. Как вы к этому списку относитесь?

— С улыбкой. В этом есть и плюсы, и минусы.

— Плюсы — это концерты?

— Нет, ну какие концерты. У меня и так с ними проблем нет. А минусы списка только для тех, кто связан институционально с госструктурами. Предположим, та же Лия Ахеджакова, которая работает в театре, дотируемом государством. Да, вот ей кричали: «Уйди вон, старая сумасшедшая. Иди прыгай на Майдан». Но при этом она намного сильнее Шварценеггера, намного значимей актриса, чем Мила Йовович, и намного крепче по духу, чем любой мужик из этого списка.

— А в списке пятой колонны как вам?

— Пятой колонны как таковой нет. Людей же из этого списка и вместе никогда не соберешь. Я вот не дружу с Навальным, никогда не ходил на Болотную. Но был на прошлогоднем Марше мира, который «Хунта не в Киеве — хунта в Кремле». Шел с плакатом в первом ряду. Короче говоря, и в списке предателей РФ, и в «Белом списке» Украины я нахожусь с гордостью. Я вот как раз вчера встречался с министром культуры…

— С нашим?

— С вашим, наш же в Киев не ездит. Пришел, думаю, в приемной очередь — Клуни, Шварценеггер, Макаревич, весь «Белый список». Оказалось, нет.

— Вы зачем к нему ходили?

— Ну, они же написали, что обещают всяческую поддержку деятелям культуры, попавшим в список Минкульта. Я пришел узнать, в чем эта поддержка выражается.

— Вячеслав Кириленко вам объяснил?

— Да, мы хорошо поговорили. Мы осенью хотим сделать большой концерт в Киеве — он пообещал помочь с помещением.

— Просто у всех тут министр культуры Украины вызывает противоречивое ощущение.

— В чем противоречия?

— Боюсь, их список будет длинным.

— Например. Назови последнюю противоречивую новость о нем.

— Минкульт свернул проект, в рамках которого артисты выступали в зоне АТО.

— У меня есть ощущение, что в зоне АТО нужна куда больше поддержка министерства обороны. Приехал артист, спел — это хорошо, но когда не хватает оружия или бронежилетов, это куда серьезней. Не думаю, что проблемы на передовой оттого, что Минкульт как-то там не так поддерживает военных.

— Вы бы поехали с концертами в зону АТО?

— В прошлом году я выступал в телемосте на День Житомира, вместе с 95-й аэромобильной бригадой, которая тогда была в Славянске и в донецком аэропорту. И еще я даю концерты в украинских госпиталях.

— Что там просят читать?

— Не про войну и не про пармезан. Там нужно про любовь. Человеку без руки важнее стих про то, как он протягивает рукой букет цветов любимой.

— Вам лирику сложнее писать, чем стихи на социальные темы?

— Нет, у меня лирики как раз намного больше. Вот про женщин есть два типа стихов. Во-первых, когда ты пишешь, чтобы понравиться. Во-вторых, когда ты разбираешь, почему вы с женщиной расстались. А когда у тебя все хорошо, стихи не пишутся. Никто не пишет: «Мы встретились в сороковой раз и опять поехали в этот сраный Египет. Нас поселили в гостиницу, в холле которой нас встретил хорошо обученный персонал. Спонсор стиха — гостиница „Луксор“».

— Давайте поговорим про стих, с которого началась ваша популярность.

— Я написал его ровно 10 лет и четыре месяца назад. А вы, кстати, название с точками напечатаете? Пообещай мне, что вы не точку поставите, а знак диеза вместо третьей буквы.

— Обещаю.

— Просто так название «За#бало» читается лучше. Диез больше похож на букву, а когда стоит многоточие, я сам иногда теряюсь. Особенно когда в слове «х#й» стоят три точки.

— У вас же в России вроде сейчас даже три точки ставить запрещено?

— Частушку невозможно запретить. Нельзя печататься? Я спою на свадьбе. Моя книжка «Стихи и рингтоны», изданная восемь лет назад, до всяких запретов продавалась в запаянной упаковке — это я сам сделал. Я не читаю маты, если в зале есть дети. Я считаю, что самоограничения нужны. В демократическом обществе нельзя ходить по улицам без трусов. На нудистском пляже это нормально. Идет человек мимо, мы просто оцениваем его качество — улыбаемся или завидуем — и продолжаем разговор. Но если он так пройдет мимо школы, я буду первый за то, чтоб его арестовать.

— Кто кроме вас из поэтов умело обращается с матом?

— Ваш Лесь Подервянский. Саша Аронов, брат актрисы Марии Ароновой. Есть писательница Лидия Раевская. Из классиков — Пушкин.

— Его мат несколько невинен.

— Ни х#я себе! Почитай про царя Никиту и 40 его дочерей. Там трудно найти слово не мат. Или его поэму «Тень Баркова».

— Вас, кстати, некоторые называют продолжателем традиции поэта Ивана Баркова.

— Не согласен. Барков мне, скорее всего, бы нравился, если бы я в то время служил в гусарском полку. Это немного такая грубоватая стилистика мужской буйной компании. Мне бы пришлось сейчас не с тобой тут кофе пить, а вон там, на под-оконнике четвертого этажа, свесившись дуть шампанское. Вот это — Барков. Немного более дикое, чем я себе могу позволить. Поэзию невозможно вынести из контекста. Нужно понимать, кем был человек, который писал.

— Как про вас будут говорить через 100 лет?

— Мне все равно. Я люблю популярность один на один. Люблю взгляд девушки из зала и аплодисменты. То есть признание здесь и сейчас. А что там будет через 100 лет — знаешь, я не люблю кладбища с надгробиями.

— Слишком для вас пафосно?

— Ну представь, идут люди по кладбищу и хохочут: «Смотри, какая смешная фамилия Зильбербубердубер». А там ниже, мелким шрифтом, предположим, написано: «Годы жизни: 1904–1908». Или вот пьют на могиле Высоцкого. Я некрофилию эту славянскую терпеть не могу. Было бы намного честнее ставить памятники и могилы без надписей. У которой из них через 100 лет будут цветы — вот этот человек заслужил. У меня есть кое-какие планы по поводу моей смерти. Могилы точно не будет. Первая строка в завещании: «Только без попов».

— Вы атеист?

— Скорее непрактикующий православный. Я крестился во взрослом возрасте. Довольно долго ходил в церковь. Перестал по кое-каким причинам.

— По политическим?

— Нет, тут уж точно без идеологии. Я в церковь пришел и ушел из нее еще до патриарха Кирилла. Так что это не политическое решение. Я же на самом деле не политизированный человек. Вот стих «За#бало» некоторые считают политическим, но это не так. Это впечатление от просмотра телевизора на даче. Если там написано: «За#бала Украина, Ющенко #бало» — это не политический лозунг. Это про то, что я лежу больной на даче и не понимаю, почему во время пожаров в нашей Хакасии, куда для меня более значимой, мне с утра до ночи показывают иностранную тетеньку с косой. Или взять строку: «За#бло #бло Лужкова» — это не политическая декларация. Он тогда был мэром и на «Третьем канале» у нас сидел с утра до ночи. И я, вместо того чтоб смотреть мультик, видел Лужкова. Притом что отношение к нему тогда было, как у вас сейчас к Кличко. Синусоида: любовь, ненависть, смех.

— Политик может быть смешным?

— Если он делает правильные вещи, пусть будет. Все смеялись с зажеванного галстука Саакашвили. Один мой тбилисский друг тогда сказал: «Я был принципиальным противником Саакашвили. Но когда увидел, что он сжевал галстук, то сказал: я готов не только за него голосовать, но и отдать рядом с ним жизнь». Просто русские танки в 30–40 км от Тбилиси, а президент страны сидит в студии в прямом эфире. У него есть вертолеты, самолеты и бункеры, но он не бежит, а пусть и обосрался от страха, но собрался здесь, со всеми, умереть. Это — позиция. Он мог сказать: «Я эвакуируюсь за границу и оттуда буду управлять». И тактически это, вероятно, правильно. Руководитель должен быть в безопасности. Но я понимаю, что эмоционально — если я собираюсь стоять на баррикадах — мне ближе президент, который ест галстук. Значит, он действительно рассматривает возможность смерти.

— А Путин уехал бы или остался?

— Если бы в 40 км от Москвы были молдавские танки?

— Китайские.

— Слушай, ну, все эти шутки про китайско-финскую границу… Если бы китайские танки были у Москвы, в Киеве обосралось бы не меньше народу. Не знаю, убежал бы Путин или остался. Вполне возможно, что он, как тренированный кагэбэшник, физически человек не трусливый. Но точно не скажу, я с ним знаком был мало.

— Как же мало, вы же создавали партию «Единая Россия».

— Во-первых, я создавал межрегиональное движение «Единство», которое не должно было никогда ничем руководить. Я прекратил работу с этим проектом в декабре 1999 года. До выборов еще. Представь, ты делаешь проукраинский русскоязычный проект, который обращается к русскоговорящим украинцам. Легко можно взять 10% на ближайших выборах — в Одессе, Харькове, Днепропетровске. Затем вдруг через 20 лет эта партия переворачивается с ног на голову и начинает что-то там такое ужасное делать. Виноват ли я?

— Вы бы пошли делать такую партию сейчас, если бы вам предложили?

— Может быть. Я вообще считаю, что многоязычие и мультинациональность любой страны — это ресурс, который государство обязано использовать. Конфуций сказал: «Имеющий два языка имеет три головы».

— Вы согласны, что украинский русский язык отличается от российского?

— На эту тему можно день проговорить. Конкретизируй.

— В или на Украине?

— А, это. Вот мне в России говорят: «Они там у себя наш язык коверкают». Я отвечаю: «Подойдите к посольству России в Латвии». Там написано не «Россия», а «Krievijas». Кривичи, понимаете? Я говорю: «Ваш посол русский вас называет кривичами». Лесными людьми. А вы тут спорите между «в» и «на». Я могу у Шевченко найти «на Вкраїні милій», а у Пушкина в предисловии к «Полтаве»: «походы Карла ХІІ в Украину». Меня спрашивают на российском телевидении: «Почему вы говорите „в Украине“». Я говорю: «Сейчас — просто чтоб обозначить нашу с вами разную позицию по Крыму». У меня стих есть: «После Донбасса и наших в Крыму вопрос оголяю до сути: я русский забыл бы уже потому, что им разговаривал Путин». Но, естественно, я не откажусь от русского языка. Я скорее дождусь, когда он перестанет быть языком Путина.

— Было видно в 1990-х, кем он станет в будущем?

— Путин — доказательство того, что президентом любой страны может быть любой человек. Вот сейчас бы тут сидела компания и мы бы решили: один из них должен руководить страной. Мы сидим на деньгах, на ресурсах, на газе, нам нужен руководитель — мы с тобой не будем светиться. И нужно выбрать. Мы говорим: «Вот этот вроде неплохой».

Руководителя партии «Единая Россия» таким же способом выбирали?

— Любой аппарат так работает. Там были варианты, да. Был более смешной вариант Никиты Михалкова. Реально рассматривалась его кандидатура. Он вторым проходил. А я предлагал Михаила Прохорова. Но Березовский назначил Путина. И я всегда говорил, что это его системная ошибка.

— Вы верите в версию самоубийства Березовского?

— Что значит самоубийство? Его убили. Других вариантов нет. Березовский был кем угодно, но не идиотом. У вас большой лондонский дом. И вы решили лишить себя жизни. Вешаться при этом на сушилке для полотенец — на пластмассовой вот этой фигне? Привязав к ней шелковый шарф? Никогда не поверю. А то, что дверь оказалась закрытой изнутри, — это же бред. Мы ж все знаем, по законам Европы и Англии дверь легко открывается снаружи. Так делают для того, чтобы дети и старушки не запирались.

— Почему вы Прохорова предлагали на должность главы партии?

— Ну, посмотри: высокий, красивый, не женат — это сразу женская аудитория.

— Могло сработать в минус — посчитали бы ловеласом.

— Так бабник в России работает же в плюс! Если люди будут знать, что я неженатый миллионер пере#бал полгорода, мужики будут говорить: «За#бись!», а бабы думать: «Шанс есть». «#бака знатный» — это же русское народное выражение, а не английское, а ты говоришь сейчас так, как будто бы в лондонской газете работаешь, а я тебе рассказываю про похождения принца Чарльза. Словом, я предлагал Прохорова. Он — наемный менеджер, Россия — как корпорация. Я думаю, это был бы хороший вариант — и для Прохорова, и для страны.

— Для вас как для поэта это мог бы оказаться не лучший вариант — вы бы тогда продолжили работать в политике и не писали бы стихов.

— Слушай, мне вот точно не нужно место в истории. Мне вот с тобой разговаривать интересней, чем все эти медийные дела. Я даю тебе интервью, но надо ли мне место на журнальной полосе в твоем издании? Едва ли.

— Вы не тщеславный?

— Нет.

— И не амбициозный?

— Что значит амбициозный? Стихи я начал писать где-то в 47 лет. Если вдруг прекращу это делать, найду чем заняться. «Как вы стали поэтом? У кого черпали вдохновение?» Да ни у кого я его не черпал. Сел, написал несколько стихотворений, чтоб друзей посмешить.

— Что-то может вас заставить прекратить писать?

— Да что угодно. Вот, смотри — красивые ноги идут, короткая юбка…

— Так это же как раз стимул для поэзии.

— Ну, я могу пойти за ней, и она скажет: «И никаких, бл#дь, мне стихов». Ну и все — никаких, так никаких.