Текст: Марина Ахмедова

По всему периметру линии противостояния в Донбассе бои продолжаются, несмотря на перемирие. Гибнут люди, в том числе мирные граждане. Корреспонденту «Репортера» удалось откровенно поговорить с боевым украинским офицером, занимающим высокую должность в штабе АТО,
о войне и перемирии, своих и чужих гражданах на этой войне и о возможностях мира и примирения

— В какой стадии война находится сейчас?

— Это очередной этап вялотекущей шизофрении. Те, кто никогда не были профессиональными солдатами, взяли в руки оружие еще год назад — а на войне год это очень много — и поняли, что им это состояние очень нравится. Они уже начали видеть в этом свои плюсы. Но среди профессиональных военных не думаю, что есть много людей, которых тешит война. Уверен, что прослойка командного состава, которая постоянно находится на передовой, уже четко определила для себя: будут стрелять в них — будут стрелять в ответ и они. А идти вперед в атаку… ну, никто не собирается этого делать, и никому это не надо. Люди просто с нетерпением ждут разрешения этой ситуации и надеются на то, что в нашей стране хватит интеллекта и политической воли для того, чтобы прекратить этот бред и вакханалию.

— А кого вы имеете в виду, говоря «те, кто никогда не были профессиональными солдатами»?

— Обе стороны. И там и там есть люди, которые поняли, что оружие дает возможность занять какую-то презентабельную нишу в обществе, чего гражданская жизнь в мирное время им не давала. Для этой прослойки населения оружие — небывалая возможность. Кому-то из них просто нравится чувствовать себя крутым парнем, прикрываясь какими-то идеологическими целями. Они себя мыслят в роли воинов света, которые только тем и заняты, что несут добро. Правда, с автоматом в руках…

— Вы и добровольческие батальоны сейчас имеете в виду?

— Те добровольческие батальоны, с которыми лично я сталкивался, шли с нами плечом к плечу. Они делали свою работу честно, не занимались всякими побочными вещами, которые сопровождают любую войну. Но я знаю, что существуют и другие примеры.

Добровольческие батальоны скорее были криком души общества. Но, наверное, пришло время, когда под их существование нужно подвести законодательную базу. Есть закон, и он четко предусматривает наказание за нарушение тех или иных норм. К добровольческим сообществам это тоже относится.

— Россия в данный момент для вас выступает в образе кого — агрессора, миротворца?

— Я вообще о России не думаю. Мне и без нее есть о чем подумать.

— Например, о чем?

— О людях, за которых я несу ответственность.

— А разве солдат не должен понимать, с кем он сражается?

— Я понимаю, с кем я сражаюсь.

— С кем?

— С тем человеком, который стреляет в меня из-за линии разграничения.

— И все? У вас нет общего образа врага?

— Вы сейчас хотите, чтобы я демонизировал или визуализировал врага?

— Хотя бы на уровне ДНР и ЛНР.

— По четкому определению руководства страны, ЛНР и ДНР — это территория Украины, временно оккупированная вооруженными бандитами.

— Недели две назад я ехала поездом из Львова, в плацкартном вагоне. Со мной ехали 18-летние мобилизованные ребята. Если вы их отправляете сражаться с врагом, то по крайней мере им нужно сказать, кто это?

— …Враги — это люди, которые мешают нашей армии дойти до законных границ нашего государства. Неважно, в какой они форме — в синей, зеленой, с автоматом или лазерным мечом. Они не признают законов моей страны и доказывают это не цивилизованными методами, а при помощи оружия, развернутого против страны, в которой имели честь родиться и проживать.

— А цивилизованные методы — это какие?

— Если для тебя неприемлема законодательная база той страны, в которой ты проживаешь, ты берешь своих родных и близких, продаешь квартиру и выезжаешь в ту страну, которая тебя устраивает. Нравится Мордовия? Выезжай в Мордовию.

— А если таких будет 90%?

— На отдельно взятой территории? Нужно тогда было выбирать своих депутатов в местные советы, в Верховную Раду, лоббировать свои законы. Это цивилизованно. Цивилизованно все, о чем даже с эмоциями можно говорить в просторных кабинетах, даже если в этом кабинете будет разбито сытое депутатское лицо.

— В Донецке рассказывают, что иногда на окраинах города находят неразорвавшиеся снаряды, которые посылались со стороны сил АТО, с вывернутыми взрывателями. На них написано: «Помогаем чем можем». Как вы к этому относитесь?

— Я не знаю, правда это или элемент пропаганды противника. Но если правда, то я принял к сведению и взгрустнул.

— Почему?

— Не хочется стрелять? Прекрасно… У нас еще альтернативную службу никто не отменял. Можно пойти в те госпитали, где лежат раненые без рук, без ног, утки убирать. Просто пойти и убрать утку. Сказать: «Я устал от смертей. Я больше не могу. Я никакущий артиллерист». И найти себе другое применение. Если ты солдат и ты в окопе, твое дело — воевать.

— Чем, по-вашему мнению, должна закончиться война?

— Все войны заканчиваются миром — пусть хлипким и шатким. Пусть с несметным количеством инвалидов — физических и душевных. Пусть с пропастью длиной в года между вчерашними одноклассниками, сокурсниками, курсантами военных училищ.

— Мир на каких условиях?

— Вы задаете этот вопрос человеку, который давал присягу своему народу. Есть официальная позиция руководства страны. Она ясна и понятна: ДНР и ЛНР — это территории Украины, временно оккупированные незаконными военными формированиями, над которыми мы не можем установить контроль. Чем это все закончится? Наверное, каким-то политическим решением. Пока первый Минск и второй Минск ведут к тому, чтобы хотя бы закончить активную фазу войны, когда все летает, свистит и взрывается. Если больной бьется в агонии, глупо решать, чем его лечить — корой дуба или ромашкой. Надо просто прекратить агонию и спасти жизнь.

— Чем сейчас занимается украинская армия?

— У армии есть три состояния: боевая подготовка, ведение боевых действий, повседневная жизнь. Армия сейчас занимается боевой подготовкой, которой не занималась 22 года, за что на теперешнем этапе платит большую цену. А получает ли армия новую технику… Получает. От лучших производителей мира. Но не для того, чтобы уничтожать свой народ. А для того, чтобы дать понять тем, кто пытается и дальше разжигать эту ситуацию, что им непросто будет это сделать.

— А вы часто думаете о том, что против вас воюют в том числе и граждане Украины, соотечественники?

— Соотечественники… Граждане… А что ж они к себе великих помогальников из Бурятии приглашают? Неужели украинцы с украинцами сами не разберутся?!

— В Донецке на это могут ответить, что и в украинскую армию американцы приезжают.

— Американцы возьмут в руки оружие и встанут рядом со мной в строй? Американцы — слишком богатая нация, чтобы позволять гибнуть своим солдатам на чужой земле. В моем подразделении американцы не воюют. В нашей стране запрещены незаконные военные формирования. На самом деле боевики в ДНР и ЛНР одиноки. И никому, кроме Украины, не нужны. Пусть сложат оружие, и тогда они будут нам нужны — будут восстанавливать то, что натворили.

— Вы верите в то, что так будет?

— Конечно, верю.

— Верите в то, что Россия это допустит?

— А почему я вообще должен думать о России? Пусть эти… которые наплевали на законы своей страны, сменят мечи на орала. А сейчас они стреляют в своих сограждан.

— Ожидаете ли следующего витка войны?

— Ну, если руководство страны, которое ведет переговорный процесс, еще так же интенсивно поотдыхает в отпусках, то виток эскалации будет уже скоро. А когда — это знает только бог войны. Но вообще, нужно что-то менять. Стрелять друг в друга — это не выход… Понимаете, офицер — это статус. Офицерами становятся после обучения в высшем военном заведении. И морально, и психологически офицера готовят к тому, что война — это его работа. Ему объясняют: если бездарные политики приводят к тому, что мы начинаем выполнять свои функциональные обязанности, то эти обязанности приводят к потерям.

— То есть вы готовы к потерям?

— К этому нельзя быть готовым. А тем более к смерти мирного населения. Но есть психологическая подготовленность к тому, что в войне не будет ничего привлекательного. Но я говорю лишь о той прослойке, которая имеет статус офицера. Я не тешу себя мыслью о том, что человек, который прячется от снарядов в подвале, увидит во мне друга и освободителя. Наверное, я для него враг, от которого он прячется со злобой в сердце, скорее всего, в подвале собственного дома. Он думает о том, что когда-нибудь правда будет и на его стороне. Но он будет терпеть и молчать, пока у меня в руках оружие. Это не очень хорошо, ведь он — гражданин моего государства. И мне тяжело думать о том, что мы держим какую-то линию соприкосновения, что у нас есть временно оккупированные территории. Мне тяжело понимать, что тот парень, который разговаривает со мной на одном языке и имеет паспорт одинакового цвета с моим, стреляет в меня, а я должен стрелять в него. Но я должен в него стрелять. Не потому, что я такой плохой. И не потому, что он такой плохой. Но он нарушил закон своей страны. Брать оружие в руки — нельзя!

— Вы хотели бы, чтобы перемирие переросло в мир?

— Хочу. Ведь тогда я перестану хоронить своих товарищей… Может быть, для кого-то это слабый аргумент, но для меня он самый главный.

— Что вы думаете о ваших погибших товарищах?

— Все мои товарищи были профессиональными солдатами. Они сделали свой выбор задолго до войны. Они любили свою профессию и готовились к этой войне, о которой тогда не знали. Раз их сейчас со мной нет, значит они выполнили свой долг. К сожалению, на войне солдаты погибают. Но кто будет воевать, если не солдаты?