Глеб Простаков, главный редактор

Развитие технологий и растущая конкуренция должны удешевлять жизнь и стимулировать потребление. Такова суть прогресса в развитых капиталистических государствах, каким по крайней мере мы себе его представляем. Но вот одна история разрушает этот миф прямо у нас на глазах.

Протесты таксистов во Франции, сопровождавшиеся погромами и уличными потасовками, — событие, затертое в новостной ленте текстами о дефолте в Греции, легализации гей-браков в США и растущем напряжении между Западом и Россией. И все же именно это событие стоит считать трендовым.

Конфликт разгорелся вокруг американской компании Uber — разработчика мобильного приложения по вызову такси. Приложением пользуются пассажиры почти в 300 крупнейших городах мира. Что-то сродни киевскому сервису Uklon, только более продвинутому и раскрученному. Тариф ниже, подача быстрее, оплата через смартфон, одним словом — сервис востребованный. О чем красноречиво говорит капитализация Uber под $42 млрд.

Так вот, эта компания, доступ к сервису которой имеет любой владелец авто, красной тряпкой резвилась перед глазами официальных французских перевозчиков. Пока терпение их наконец не лопнуло. Протест таксистов буквально потряс основы государства. В дело вмешался целый президент: Франсуа Олланд потребовал выдворить мобильный сервис из страны, а французский министр внутренних дел распорядился вывести на улицы дополнительные силы полиции для отлова брендированных машин Uber.

Дороговизна французского такси — притча во языцех. Все дело в плате за лицензию, которая, к примеру, в Париже стоит 250 тысяч евро, а в Ницце — все 450 тысяч. Таксист во Франции — это закрытая профессия, а профсоюз таксистов — серьезная политическая сила. Чужим здесь не место, пусть даже специальных знаний и навыков такая работа не предполагает.  Плата за лицензию сродни уплате сбора для попадания в первую или вторую купеческие гильдии петровских времен. Членство в гильдиях не только давало право торговать товарами, но и освобождало от телесных наказаний. Эта привилегия была недоступна так называемым «подлым людям» — чернорабочим и поденщикам. Они работали нерегулярно, податей не платили, но и биты были частенько. О чем не преминули напомнить «нелегалам» французские таксисты: от мозолистых рук водил пострадали не только пользователи сервиса Uber, но и пассажиры, которым не повезло оказаться в ненужном месте в ненужный час.

Понять таксистов немудрено. Они инвестировали в этот непыльный бизнес большие деньги, часто кредитные. Сформировался негласный компромисс между профсоюзом и государством. Завышенные цены позволяли окупать лицензии и вносить лепту в казну. А высокий порог доступа в бизнес закрывал туда дорогу случайным людям. Таксисты и бюджет — в выигрыше, потребитель — в проигрыше. Но в этом суть социалистической Франции.

В начале XIX века в Англии в ответ на промышленную революцию зародилось движение луддитов. Активисты разбивали станки и машины, заменявшие ручной труд и традиционную мануфактуру, лишая людей работы. Разница между луддитами и французскими таксистами лишь в том, что на борьбу
с погромщиками британское государство бросало армейские части, тогда как в современной Франции таксисты нашли в лице государства одобрение и защиту.

Что это, сопротивление прогрессу, выраженному в растущей мощи интернета, или издержки социализма, которым пропиталось либеральное общество крупнейших европейских держав? А может, это незримый конфликт разных ментальностей на неуживчивом континенте? Ведь в той же Греции, которую «правильная» Европа сегодня окунает головой в испражнения собственных долгов, мобильные сервисы такси процветают. Для живущих не по средствам афинян с их большой безработицей и природной леностью такая подработка в порядке вещей.

В конце концов гильдии себя исчерпали, а «подлых людей» перестали бить. Время ведь не повернулось вспять?