На донецком фронте
без перемен

Репортаж из окопов и траншей периода третьего обострения

Текст и фотографии: Александр Сибирцев

На востоке — нервная обстановка. Крупные сражения после Марьинки не повторяются, но стрельба идет постоянно. В том числе и по мирным кварталам, в чем обе стороны обвиняют друг друга. Все очень напоминает январь 2015 года, когда после перемирия вновь началось обострение, которое переросло во второй этап войны, закончившийся Дебальцево и Минском-2. Сейчас наблюдается третье обострение. Завершится ли оно новым, третьим, этапом войны? Журналист «Репортера» отправился в зону АТО, чтобы своими глазами увидеть, что сейчас происходит на линии фронта
Окраина Марьинки, почти ночь. Очень жарко, бронежилет больно трет плечо, по боку хлопает тактическая сумка, из-под каски течет пот, выедая щелочью глаза. Воздуха катастрофически не хватает, ноги превратились в какие-то деревянные кегли. Уже 15 минут я бегу рывками по каким-то развалинам и задворкам, пытаясь поспеть за украинским разведчиком с позывным Турист. Где-то впереди такими же бросками передвигается еще одна группа разведчиков. Мы с Туристом — это арьергард. Ритм перемещения задает боец, жестом руки поднимая меня на очередной бросок. Пока он меня дожидается, успевает просмотреть местность с помощью компактного тепловизора.
— Б…дь! Полный п…ц! — на бегу я спотыкаюсь правой ногой об огромную острую арматуру. Боль прожигает голень как разряд электротока.
— Ты вот сейчас очень правильно сказал! — издевательским тоном шутит Турист. — Полный п…ц — это про нас.
Тихий час
Наконец, мы у цели. На передовой сидит разведчик, который отслеживает передвижения по окраинам Марьинки диверсионно-разведывательных групп. Бойца, просидевшего в секрете уже полтора часа, только что сменил другой. Вообще-то, они должны находиться на передовых постах по двое. Но война в учебник не заглядывает. Война гуляет сама по себе.
— Смотри, — шепотом говорит боец своему сменщику, — вон там, на «два часа» три точки передвигались. Это они, наверное, к пятиэтажкам на Ленина пытаются пройти. Еще на «двенадцать часов», со стороны Петровского района тоже была активность. Там, похоже, две «коробочки» (бронетранспортеры или танки. — «Репортер») подогнали. Нашим передал, чтобы отработали, но что-то они на тормозе, хотя можно было бы туда пару «кабачков» (снарядов. — «Репортер») засадить.
— Не! Никаких кабачков! Так в штабе сказали, — отвечает старший группы. — Сепары молчат — мы молчим. Не хватало еще раз рубилово здесь устраивать, как третьего числа. Наше дело — наблюдать и докладывать.
В Марьинке действительно сейчас стоит тишина. Но эта тишина особая — тишина войны. Не слышно обычного городского шума — транспорта, разговоров людей. Зато иногда начинается канонада неизвестно где или щелкают одиночные выстрелы снайперов. В тебя стреляют или не в тебя — установить можно только опытным путем. Хотя меня и взяли на смену секретов в тихий час, здесь в любой момент снова может начаться бой — нервы противников напряжены до предела.
Псы войны
Еще 10 минут бега по развалинам частного сектора. Из-под ноги опрометью вылетает черная тень. Кошка. Пока я прихожу в себя, Турист пропадает в темени частного дома. Я теряюсь в пространстве и начинаю «блукать» по огороду, проваливаясь в грядки с какими-то овощами. Неожиданно меня резко кто-то дергает за штанину и заваливает на землю.
— Эй, журналист! Ты че столбом стоишь? Ложись нах…, здесь снайпером все простреливается! — шепчет темнота голосом Туриста. — А теперь только ползком. Здесь 50 метров через дорогу. Мордой не свети. Кожа блик дает даже в темноте.
Скорее на четвереньках, чем ползком, перебегаю на другую сторону улицы и сползаю в кювет. В канаве у дороги — куча пластиковых бутылок и воняющая дохлятиной пушистая куча. Роем взлетают потревоженные жирные мухи.
— Ты это, обползай. Здесь пса замочили неделю назад, — комментирует Турист.
Снимаю с себя клочья шерсти, ошметки чего-то липкого. Запах мертвечины будет преследовать меня еще несколько дней.
Ко многим подразделениям полка на передовой прибиваются брошенные собаки, сбежавшие из окрестных сел. Экстремальные условия, в которых побывали друзья человека, добавляют в их поведение новые рефлексы. Например, «двортерьер» по кличке Рыжик получил новое имя — Пожарный. Обнаружив огонь, собака теперь пытается схватить зубами горящий предмет и вынести его подальше от жилья. Даже обычную зажигалку Рыжик воспринимает как опасность. От четвероногих не отстают пернатые — птицы тоже пытаются приспособиться к боевым условиям. Над одним из окопов скворчиха соорудила гнездо и стала высиживать яйца. При приближе-нии бойцов она научилась имитировать свист пули. Довольно долго солдаты считали, что это место простреливается снайпером, и пробегали опасный участок бегом.
— Скажи спасибо, что по собаке тухлой прополз. Мог бы и по «двухсотому», — утешает Турист. — Тут и наших покрошило, и сепаров. Один на другом лежали, в клочья. Несколько дней забрать не могли — мочили из всех стволов с обеих сторон. В общем, когда договорились не стрелять хотя бы пару часов, некоторые трупы уже на части распадаться начали. Мы забирали своих, сепары — своих. Но иногда путаница происходила. Потом еще раз пришлось договариваться, чтобы махнуться обратно «двухсотыми»…
Поселок Широкино одно время переходил из рук
в руки, но потом все поняли, что это мышеловка:
кто в нее попадет, тот там и умрет
Все включено
Бойцы в секретах не скрывают радости, что их вовремя сменяют, — некоторые из них сидели все полтора часа вообще без движения. Малейший шорох на той стороне ловят снайперы.
— Слушай, а почему у тебя позывной Турист? — спрашиваю у моего сопровождающего.
— Я на гражданке много ездил по миру. Хипстером был. Я, вообще-то, из Киева. Бизнес свой, ай-ти. Ну там Бали, Гоа, Мальдивы. Очечки такие гламурные, посиделки на Крещатике, телки-шмелки, трава, виски-коктейли. А потом Майдан — вышел прогуляться, посмотреть, что происходит. Ну и огреб п…лей от беркутни случайно. Да так, что руку мне поломали, хотя я просто поинтересоваться на Грушу пришел. Ну а дальше — закрутило-понесло. Подлечил руку, взял биту, шлем надел, пошел на баррикады. Затем вступил в батальон «Донбасс». Но не понравилось мне — Семен там чудил, великий Аника-воин. Его знаешь, как на передке называют? Специалист по засадам. Он там вечно получал на свою задницу приключений. В общем, ушел я после Карловки —там Семен наших послал без разведки вперед, их и покрошили всех… В «Правом секторе» повоевал, потом тоже надоело. Пацаны там боевые, спору нет, но уж больно у них работа неблагодарная. Им даже «участников боевых действий» не дают — говорят, а чем докажете, что воевали? Поэтому мобилизовался еще в октябре прошлого года и ушел в войска, там и получил позывной, за то, что много где побывал.
— А под Марьинку как попал?
— Перебросили через пять часов после того, как сепы в наступление пошли. Здесь кромешная жуть была, они перли с десятком танков по нескольким улицам прямо на наши позиции. Их сразу в оборот взяли, каждый сантиметр простреливался с нашей стороны. Мы за первые десять минут полный боекомплект отстреляли, по пять рожков. И практически ни одна пуля в молоко не ушла, все в цель. Сожгли несколько танков из ПТУРов, прямой наводкой по ним работали. Но они — как зомби из кино. Все перли и перли. А мы крошили их и крошили. Крошили и крошили…
Взгляд Туриста останавливается, и он повторяет эту фразу несколько раз. Потом приходит в себя, отхлебывает чифирь из кружки и продолжает.
— По нам тоже отстрелялись из тяжелой артиллерии, но позже — самые большие потери у нас именно из-за этого обстрела. А потом они начали группами партизанить — растяжки и мины ставить на дорогах да из засад стрелять. Наши саперы позавчера на машине подорвались. Все семь человек — в клочья.
Дальний бой
Всего в километре от Марьинки — тишь и благодать. Куры чинно пасутся у заборов, детвора рассекает на велосипедах и играет в жмурки, а взрослые как ни в чем не бывало занимаются хозяйством. Люди как будто сознатель-но блокируют себя от происходящего рядом ужаса. Саму Марьинку еще 3 июня покинуло почти все население. А те, кто остались, по ночам сидят в подвалах.
Перед блокпостом — большая очередь из фур дальнобойщиков. Некоторые здесь стоят уже неделю, чего ждут —непонятно. Уже ясно, что главная трасса Запорожье — Курахово — Марьинка — Донецк не откроется в ближайшие пару месяцев. В радиусе нескольких километров ходят упорные слухи, что эти фуры — психологическое оружие. По местам скопления грузовиков на автотрассах артиллерия сепаратистов не стреляет…
— Если бы 3-го числа в штабе вовремя дали приказ, то мы могли бы Марьинку сделать котлом, похожим на Иловайский, — с горечью сказал мне один из офицеров 28-й мехбригады, державшей основной фронт в Марьинке. — Сепары туда зашли, но фланги у них были слабоваты, мы могли попросту взять их в клещи. Вот только в штабе протупили — даже приказ на артобстрел поступил только через пять часов после начала штурма.
В самом штабе АТО тоже ропот. По словам офицера, попросившего не называть его фамилию, о наступлении сепаратистов было известно заранее:
— По данным разведки и беспилотников, за двое суток до штурма сепары подогнали 10 танков, несколько минометных батарей и около двух тысяч боевиков. Наша артиллерия заранее получила точные цели и открыла огонь, как только боевики зашли в город. Конечно, можно было их там замкнуть и покрошить всех до одного. Однако штаб не пошел на это, почему — сам не понимаю.
Созваниваюсь со знакомыми дээнэровцами с той стороны фронта. У них — прямо противоположная картина.
— 3 июня вообще не было никакого наступления, — заявил боевик из бригады «ВС ДНР» «Пятнашка». — Мы просто попытались отодвинуть артиллерию украинцев от Донецка. Со стороны Марьинки и Красногоровки постоянно обстреливался Петровский район города, были большие потери среди гражданских. Поэтому мы взяли крайний блокпост — его держала 28-я бригада ВСУ. Украинцы даже не оказывали сопротивления, сразу «стали на лыжи». Потом мы двинули в Марьинку, чтобы украинская артиллерия сдала назад на несколько километров. Город взяли почти целиком, но не успели закрепиться — украинцы стали лупить прямо по жилым кварталам, это напоминало ковровую бомбардировку. Мы все равно не отступили — закрепились в центре города. Но потом пришлось отойти — не было смысла держать оборону в условиях, когда нас обстреливают сразу с трех сторон.
Город Никто
Над Широкино повисло неподвижное марево раскаленного воздуха, на улицах — ни души. Иногда этот воздушный горячий кисель вздрагивает от взрывов.
В мутном окоеме полевого бинокля видны черные провалы в крышах, полуразрушенные дома зияют закопченными бойницами окон, кое-где бликуют осколки стекол.
Широкино — как раскаленная картофелина, удерживать которую в руках дураков нет. Поселок находится в низине и со всех сторон простреливается с высот. Он одно время переходил из рук в руки, но потом все поняли, что это мышеловка: кто в нее попадет, тот там и умрет.
— Сейчас там по ночам передвигаются ДРГ сепаров, время от времени днем постреливают, но тут же получают такую обратку, что мало не кажется. Мирных жителей там не осталось почти никого, — рассказывает мне боец полка «Азов» с позывным Аль.
Бородатый и похожий на викинга Аль сопровождает меня по переднему краю позиций украинских войск. В некоторые места мы заезжаем на его джипе, однако чаще приходится оставлять машину на защищенной позиции далеко в тылу и дальше передвигаться перебежками. Несмотря на перемирие, позиции украинских войск обстреливаются крупнокалиберной артиллерией — в некоторых воронках, оставленных снарядами САУ, может в полный рост стоять человек.
Вместе с иллюзией тишины на моих глазах разрушается миф о полной «упакованности» полка «Азов» — мол, и боекомплектом, и стволами эти ребята укомплектованы по самое не хочу. Краем уха слышу, как начальник артдивизиона Палий ругает своих подчиненных, требуя экономить снаряды и мины.
— Если нет цели, не стрелять. Не нужно лупить по «квадратам». Это не полигон! Каждый снаряд — на вес золота… Если сепары лупят по нам — значит, даем ответку. И меняем позиции. Не нужно сидеть и ждать, пока прилетит. Вопросы есть? Вопросов нет!
Бойцы исполняют приказы четко и без обсуждений. За год «Азов» значительно вырос — не только числом, но и умением. Это результат в том числе и серьезной чистки рядов: одни были уволены за некомпетентность, другие отчислены за попытки мародерства и крышевания бизнеса в Мариуполе, третьи — за жестокое отношение к пленным.
На три буквы
Меньше стало бойцов и с нацистскими татуировками — во всяком случае никто уже открыто не щеголяет символикой Третьего рейха, как бывало ранее. Вполне возможно, что курс на «маскировку» национал-радикаль-ных взглядов взят после резких заявлений западных политиков. В США специальным решением Конгресса отказались направлять американских инструкторов в «Азов», назвав батальон «неонацистским». В окопах бойцы теперь вообще избегают говорить на идеологические темы. Однако ультрасы-радикалы по-прежнему составляют ядро полка. Уезжая, я все-таки натолкнулся на бойца, на шее у которого разглядел фенечку в виде свастики.
— Это не то, что вы подумали, — тут же начал уверять парень. — Это ведическая свастика. Не фашистская. Историю знаете? Нашими предками были арии. И это самый старый в истории оберег — солнышко.
— Да пошли они… — заочно посылает американских инструкторов на три буквы еще один «азовец». — Мы и сами уже можем кого хочешь инструктировать, опыта набрались за год. Вот если бы они оружие дали или помогли со снарядами, это было бы дело. Лично я воюю в полку не потому, что я ультрас или наци. Я за свою землю дерусь. Я из Донецка теперь вернусь только после того, как последнего сепара замочу.
Пинг-понг
Солдат тщательно прицеливается ПТУРом (противотанковой управляемой ракетой. — «Репортер») в сторону Широкино. Грохочет выстрел, после чего раздается команда: «Лишние с крыши!» Гурьбой, пригибаясь в простреливаемых снайперами местах, несемся на наблюдательный пункт. Здесь в дальновизоры и бинокли коман-диры и бойцы следят за тем, попала ли ракета в цель.
— Попала! — солидно произносит один из бойцов.
— Не. Не попала. Только крышу снесла там, где коробочка стояла! — не отрываясь от бинокля, возражает другой.
По рации неожиданно ясно, вкрадчиво и задушевно звучит реплика кого-то из корректировщиков полка: «Плюшками балуетесь, пацаны?»
— Так. Ждем ответку. Я сказал — лишние с крыши! И с наблюдательного тоже! В подвал все быстренько! — еще раз командует старший по батарее.
В подвале застаем почти с десяток солдат. Все ждут, когда с той стороны прилетит «ответка». Этот адский пинг-понг — главная повседневная причина потерь по обе стороны фронта. Но к ней уже привыкли: в занавешенной одеялами комнате вповалку спят несколько парней — будь что будет.
При мне «ответка» так и не пришла. Залп прогремел ровно через час после того, как я уехал с этой позиции. Ударом артиллерии сепаратистов было ранено трое бойцов. Один из них не дождался медиков и истек кровью на месте…
Смех и грех
Главный наркотик на передовой — солдатский юмор, грубый, ниже пояса.
На импровизированной кухне одной из батарей висит листок с «правилами поведения». От руки написаны пункты этикета: «На кухні: 1. Вітаються (кажуть добрий день). 2. Споживають страви (жеруть). 3. Прибирають за собою (не свинячять). 1. Не переодягаються! 2. Не вмиваються! 3. Не п…дять! 4. Не дрочать! 5. Не ї…ть кухарю мозги!».
В подразделении спецназа в штабе на гвоздике висит нераспечатанная коробка с резиновой женщиной из секс-шопа.
— Это трофей, отобрали когда-то у сепаров. Вот планируем выдавать в виде „подяки" самым достойным бойцам, — со смехом комментируют офицеры.
В самом ближнем к позициям сепаратистов окопе под Широкино натыкаюсь на экстремальный полевой туалет. Для того чтобы справить нужду, человеку нужно выставить пятую точку под обстрел.
— Это особо одаренные юмористы из предыдущей смены подарок такой нам оставили. Сказали, что, типа, для «ускорения процесса…» — давится смехом один из бойцов.
— Здесь без юмора нельзя. Если будешь о смерти да о смысле жизни думать, то сорваться с катушек можно запросто, — признаются еще в одном окопе. — Поэтому все прикалываются, кто во что горазд. Хотя иногда такое настроение — хоть волком вой.
С другой стороны линии фронта тоже смеются и воют, живут и умирают. Обе стороны наращивают собственные мускулы и рассчитывают на поддержку «старших друзей». Обе стороны реорганизуют войска, ликвидируют «махновщину» и ставят под контроль добровольческие подразделения. У обеих сторон уже давно нет психологического барьера против стрельбы в живого человека. С этой войны придется написать еще много репортажей. Конец связи.