Невольники
войны

Плен как способ понять противника и самих себя
Текст: Маргарита Чимирис
Фотография: Andrei Leble/EPA/UPG
Быть убитым в сражении или попасть в плен? Для многих бойцов по обе стороны конфликта ответ на этот вопрос не очевиден. Опубликованный в конце мая отчет
Amnesty International рассказывает о пытках и убийствах пленных как в ДНР/ЛНР,
так и с украинской стороны. Избиения, имитация казни, лишение сна и пищи —
это лишь краткий перечень того, через что проходят бойцы. Вернуться из плена —
везение, которое даровано немногим

–Ременюк. Ременюк Сергей его зовут. Мой зять. Почти сын…
Тучная женщина в темной бесформенной кофте стягивает со всклокоченных волос бинт, смотанный в повязку. На нем фломастером выведено слово «ПОЛОН».
— Пятые сутки я здесь сплю, — показывает на примятую сочно-зеленую клумбу у входа в Администрацию президента. — Ножками к улице. Под звездами. Но сегодня еду домой. Устала.
Митинг матерей на Банковой длится вторую неделю. Большинство участниц — женщины, чьи сыновья и мужья оказались в плену или пропали без вести. Их главный вопрос к президенту: когда произойдет обещанный большой обмен пленных и они увидят своих родных?
МАМА
Резким движением руки женщина берет бутылку с водой.
— Жара… А у меня сахар, — говорит, жадно хватая воздух ртом.
Ее зовут Елена Довгополая. Ее зять Сергей Ременюк, 1985 года рождения, пропал в Донбассе в конце августа прошлого года.
— Зеленый коридор смерти между Осыково и Старобешево, — шепчет Елена Николаевна. На нас справа сочувственно смотрят ее соратницы по митингу солдатских жен и матерей, а слева — безразлично — бойцы в касках, охраняющие обитель президента. — Его призвали в апреле, в 93-ю бригаду, водителем «Урала».
— И в мирной жизни за рулем был?
— Да не. Шахтер! — в голосе гордость. — Мы из Днепропетровской области, Павлоградский район. У них с дочкой детей двое — десять и три года. Так вот, пропал он, и мне сон снится. Сижу на лавочке и говорю дочке: «Серега пропал, убили, наверное. Помянуть нужно». И тут он передо мной становится как живой и говорит с недоумением: «Мам, вы че?»
Я поняла, что он жив. Я его не рожала, но сердце мне так говорит.
В поисках весточки о зяте Елена Николаевна погрузилась в интернет. В незнакомом доселе ютубе изучала любые видеоролики о пленных, взятых в Иловайске. Нашла на девятой странице.
— Там Сережка третий сидит, с перемотанной головой, а взял их в плен некий Арсен из казачества Донского. Я сложила в кошелек пенсию и зарплату и помчала в Донбасс.
— Одна?
— А с кем? Дочь с детьми, у матери его — сердце больное, отца убить могли или в плен взять. А до меня, тетки, им что? Я объездила и Донецк, и Осыково, и Старобешево, и в Харцызске была. Везде с комендантами встречалась. Но нигде его не нашла. Только машину Сережкину смогла найти — тот самый «Урал». Вот этими руками ее всю прощупала. Снаряд ей в заднее колесо попал, а дверка его водительская не задета, и крови не было…
— Вы шли в комендатуру городов на неподконтрольных Украине территориях, с украинским паспортом, в поисках украинского солдата. Вы не боялись?
— Нет. А чего бояться? Я ж украинская женщина. Я — мать.
— Вам не угрожали?
— Только спрашивали, не боюсь ли, что меня схватят, скажут, что наводчица. А я им отвечаю — так сама же к вам пришла! Какая есть, такая и стою перед вами.
Так, промаявшись по востоку несколько недель, Елена Николаевна решила искать зятя в России. В списки пленных ни та ни другая сторона его не внесли. Официально он — пропавший без вести.
— Была в ФСБ Ростова, — она мнет в руках повязку «ПОЛОН». — Ничего не узнала…
— Вы просто пришли туда и попросили отдать сына?
— Ну а как мне еще быть? Вышел парень какой-то, Денисом назвался. Следователь, наверное. Все с моих слов записал. Но сказал, что у них сына нет.
В феврале во время большого обмена пленными Елена примчалась в госпиталь к бойцам с фотографией Сергея. Один из них его опознал. Сказал, что находился вместе с ним четыре дня в плену у одной из групп. И что вели их по улице Либкнехта. Кругом были девятиэтажки, а люди бросали в них камни. Сопоставив крохи информации, женщина пришла к выводу, что зятя удерживают в плену в треугольнике городов Свердловск — Антрацит — Красный Луч.
1
Не надеясь на помощь властей, Елена Довгополая отправилась на поиски пропавшего в Донбассе зятя
2
30-летний Сергей Ременюк — отец двоих детей — исчез на войне в августе прошлого года
3
За семь месяцев Сергей Щеглов ощутил на себе все ужасы плена — пытки, голод, мнимые расстрелы
Всю информацию, которая у нее была, Елена передала в СБУ. Но воз и ныне там.
— А аферистов сколько было! — хватается за сердце. — Один дочку две недели мариновал, 40 тысяч грн выманил. Обещал, что вот-вот сына отдадут. Что все откладывалось то из-за обстрелов, то из-за болезни… Лгал! Я зареклась больше дочку к телефону подпускать. Ей всего 30, у нее дети. Нельзя так нервничать.
Последний раз в Донбасс Елена Николаевна поехала в марте. Там встречалась с «омбудсменом» самопровозглашенной ДНР Дашей Морозовой.
— Она сказала мне, что догадывается, где находится сын. Но они пока повлиять на те группы не могут.
— Если они не могут, думаете, как поможет украинская сторона? И чего вы хотите добиться митингом?
Она окидывает взглядом сложенные палатки и импровизированную стену памяти, сделанную из наспех расклеенных фотографий пропавших без вести военных. Светлые, улыбающиеся парни с искрящимися глазами. Ее Сережка подмигивает героической теще из левого верхнего угла.
— Ты на меня как ребенок смотришь, думаешь, что я сказки рассказываю, да? — поднимает глаза. — Но я же знаю, что мир не бывает черным или белым. Понимаешь, мне там не страшно было правду искать. А здесь, сегодня утром, когда мент меня сукой назвал, стало страшно! Мы больше недели тут стоим, а президент к нам не вышел. Бог с ним, он занят. Но ведь его подчиненные могли нас на чай позвать, воды предложить, разрешить в туалет сходить. Я ж мать! Я же сына своего им отдала.
— И все-таки как они могут найти вашего Сергея, если официальные власти ДНР не могут его разыскать?
— Один выход вижу — закончить войну и поменять детей!
— А к тому списку пленных, что из трех цифр состоит, можешь единичку дописать смело, — кричит из-за угла организатор митинга, глава Союза солдатских матерей «Защита», Надежда Курамшина. Бойкая женщина осипшим голосом указывает на свои дорожные чемоданы. Она возит их за собой уже год — с тех пор, как сбежала с мужем из Антрацита. Сын — в армии, они — где придется. Им, в общем-то, ничего не оставалось, как заняться общественной работой и искать тех, кто пропал в родном для них Донбассе. Но чем громче звучит из ее уст критика в адрес власти, тем сложнее им найти пристанище. Из последней комнаты в общежитии попросили уйти, потому что «тебя по телевизору показывают, а мало ли что».
— Пленных освобождать перестали, — хрипит она. — Превратили этот процесс в торг! Освобождением занимаются волонтеры. А это нонсенс! Потому что это работа СБУ. Но им, наверное, и дальше нужна эта война. Не все деньги еще заработали!
…Митинг матерей разошелся до следующего утра. Надежда Курамшина обещает, что он бессрочный. Женщины будут приезжать под Администрацию президента по очереди, кто когда сможет. До тех пор, пока президент не услышит. Каждую.

Выстоять и не смломаться
— Ременюк, Ременюк… Он старшина? — в иссиня-черных глазах затаилась растерянность. Этот парень — невысокий, щуплый, смуглый с черными как смоль волосами — расстроен.
— Понимаешь, я по фамилиям всех не помню и не переписал! — злится. — Но обо всех Будику рассказал (Василий Будик — помощник замминистра обороны, занимается освобождением пленных. — «Репортер»). Там сейчас 42 человека.
Там — это в СБУ Донецка. Мой собеседник, 23-летний «айдаровец» Сергей Щеглов, вышел оттуда две недели назад. Он один из тех немногих пленных, которые оказались на свободе за последние недели. Несмотря на то, что в минских договоренностях был пункт об освобождении всех пленных, по обе стороны фронта остаются сотни заложников. Последнее относительно большое освобождение состоялось два месяца назад. Тогда ДНР без обмена передала украинской стороне 16 солдат.
Обычно парни, вернувшиеся из плена, неохотно соглашаются на разговоры по душам. Сергей приехал сразу.
— Мне плохо делается, когда я один дома остаюсь, — признается. — Когда я общаюсь, двигаюсь — сразу отключаюсь от плохих мыслей. А как только замыкаюсь, сразу крышу начинает сносить.
Он поворачивается боком, рукав футболки приподнимается — и я замечаю на плече огромный затянувшийся шрам.
— Здесь такой же, — ловит мой взгляд и показывает вторую руку. — Мне знакомые некоторые говорят — что-то ты целый из плена пришел. А я им: так семь месяцев прошло! Ребра зажили, шрамы затянулись. И неужели я обязательно с отрезанными ушами должен был приехать?!
История его плена — сюжет для адреналинового боевика. Сергей ехал в «Айдар» впервые, там его ждали друг и должность снайпера. Был одет по гражданке — форма и военный билет с пометкой о срочной службе в Академии СБУ лежали в рюкзаке. Он хотел выйти на ближайшей станции к Счастью, откуда его могли бы забрать сослуживцы. Проводник сказала, что это Сентяновка. На перроне выяснилось, что станцию контролируют боевики.
— Я сбросил рюкзак, пытался выбраться из города, — вспоминает Сергей. — Но меня, наверное, пасли. И рюкзак тот нашли. Взяли в тот же вечер.
Так для парня начался персональный ад. Подозревая его в шпионаже, боевики пленника не щадили. Держали голым на бетонном полу, избивали, пытали током, не кормили.
— О чем ты думал в тот момент?
— О маме, сыне, жене. О Боге. Я мусульманин, молился. Узнав об этом, один из конвоиров однажды принес мне Библию. Сказал, чтобы готовился. Будут меня «обнулять». Я только улыбнулся.
— Где тебя содержали?
— Первое время в Луганске. Там, кстати, был конвоир нормальный. Сигаретами угощал. Потом меня перевезли в Донецк. Может, продали. Я не знаю. У «Оплота» я был. Там база, где людей не меняют — либо выкупают, либо расстреливают. Я и еще несколько их человек, мародеров, были расстрельными. Чудо это или нет, но в тот день эту базу разоружали официальные власти ДНР, и это меня спасло. Я оказался у местных казаков. Еще на два месяца. И только в начале мая, благодаря беспокойству друзей, которые обратились за помощью к российским журналистам, меня нашли. Казаков разоружили, а меня и других пленных отправили в здание донецкого СБУ.
Фотография: Andrei Leble/EPA/UPG
Оттуда впервые за семь месяцев после исчезновения Сергей позвонил маме. Когда его освобождали, она, потрясенная, приехала на линию соприкосновения. Без бронежилета. И без страха.
— В СБУ Донецка тебя тоже пытали?
— Нет. У них это запрещено. За такое отправляют на гаупт-
вахту.
— Кормят?
— Да. Смешают в кучу все, что сами не доели, — гречку, пшенку, рис, и каша готова! У нас там тарелки, вилки были. Машинка для стрижки. Те, кто, к примеру, на освобождение идут, обязательно должны умыться, побриться и постричься. И мобильный есть, 10 человек в день могут по нему звонить. Только недолго.
Сергей погружается в воспоминания. Слушая его, я мысленно рисую камеру, где сидят пленные. В ней шестиэтажные нары. Матрасы сморщены, изъедены молью (новые, переданные волонтерами, Сергей не видел), в углу вода, рядом аптечка с лекарствами. Если нужна помощь врача, конвоир его позовет. Иногда приносят тушенку и сигареты, которые также передают волонтеры. Плен не может быть раем, но для Сергея, чья жизнь полгода висела на волоске, этот подвал стал спасением.
— Если собрать силы в кулак, то выстоять можно?
— Конечно. Правда, заставляют тяжело работать. Грузить, убирать, носить металл. Особенно они любят привлекать к этому добровольцев и офицеров. К солдатам ВСУ более лояльны. Считают, что их насильно призвали в армию, а значит они не заслужили плохого отношения.
— Что чувствует солдат, когда его заставляют делать такую работу?
— Стыд. Я ведь военный! Почему я должен за кем-то тошнотики убирать?!
— А моральное давление было? Некоторые военные признаются, что им предлагают перейти на сторону ДНР, обещают звания, зарплаты, квартиры.
— 9 мая нам всем объявили, что скоро будет обмен. И всем нам жопа. Потому что в Украине мы — предатели. Нас там посадят в подвалы СБУ и будут пытать. Тем, кто не захочет возвращаться, обещали жилье.
— Червячок закрался?
— Нет! Ни у кого! — отрезает. — Нам тогда раздали слова песни «День Победы». Заставили петь.
— А ты слов не знал?
— Ну так… Отрывками.
— Пели?
— Тянули! Нам предложили с ними остаться, по 100 грамм выпить. Никто не согласился. В итоге песню пели. Сказали, что пока складно не исполним, спать не ляжем. Так и «приближали мы этот день как могли», чуть ли не до утра.
Он пересказывает эту историю с застывшей на губах улыбкой. Он гордится собой. Тем, что не сломался.
Ломаются ведь многие. Вот, например, его жена. Решив, что он погиб, девушка подала на развод. Так плен открыл ему глаза не только на себя, но и на своих родных и близких.
— Люди открываются по-разному, — говорит Сергей. — Мой знакомый, не очень близкий, например, решил помогать моей семье, если не вернусь. А более родные люди отвернулись.
Теперь у него осталось три смысла жизни — мама, сын и помощь другим пленным. На передовую Сергей не поедет — мама не переживет. Но помогать гуманитаркой и, главное, вытягивать других пленных он в состоянии.
— Как плен меняет человека?
— Там я очень много думал о родных. Жалел, что вел себя не так либо говорил не то. Клялся, что, как только вернусь — все исправлю. Главное — не сломаться и вернуться.
— А место сочувствию там есть?
— Враг в любом случае остается врагом. Но у человека всегда должно быть чувство собственного достоинства, а это значит уважать и своего врага в том числе. Там были достойные люди. И они переживают, что мы воюем друг с другом. Некоторые кричали, что будут складывать оружие и уезжать — не могут больше против брата воевать.
— Какой ты увидел войну?
— В ней нет ничего хорошего. Потому что, пока одни воюют, другие зарабатывают. А убивать — плохо. Убивать — грех.
— Думаешь, у нас есть шанс «очеловечить» врага?
— Мало. Слишком радикально настроены люди…
— Ты хочешь вернуться туда?
— Да, там проще.
— Тобой движет месть?
— Нет. Хочу, потому что там все четко и понятно. Там никто тобой не манипулирует. Все по-честному. А здесь слишком много лицемерия. Вот, приехал я, например, в Скадовск, где жил до плена. А там люди у райадминистрации собрались. Обсуждают, какой будет сезон, приедут ли туристы. Я смотрел на них, как на безумцев. Какой может быть сезон рядом с войной?
— Раньше ты жил в этих условиях.
— Да, но война и плен все изменили. Исчезло чувство сострадания, жалости. Это плохо. Я знаю.
Найти и вернуть пленных —
главное требование матерей и жен

Фотография: Polaris/East News
«Президент, а была ли у вас мать?»
— Знаете, какой вопрос мне хочется задать президенту после того, как он не вышел к солдатским матерям?
— Какой?
— Товарищ президент, а была ли у вас мать?
Правозащитник из Полтавы, переговорщик-волонтер Василий Ковальчук режет правду-матку о власти так смело и недипломатично, что местами за него становится страшно. А вдруг кто-то посчитает его решительность призывом к действию?
Он афганец, профессиональный военный, у которого по ту сторону оказалось много знакомых полевых командиров.
— Они мне не друзья, — говорит Ковальчук. — Но общий язык находим. Афганец афганца всегда поймет.
Так за год волонтеру удалось вывезти из плена 26 бойцов. Ничтожно малая цифра по сравнению с результатами стараний официальных переговорщиков. Но ведь жизнь каждого человека должна быть высшей ценностью, или уже нет?
За линию разграничения Ковальчук ездит на чем придется. Пару раз мотался на старых жигулях.
— Это у СБУ есть бронированные «Кугуары», — смеется. — У меня таких нет. Как и «обменного фонда». Тем не менее недавно мне передали список из 76 человек. Это сепаратисты, которые находятся в наших СИЗО. А вот у нас цифры сомнительные и очень разные.
По словам помощника замминистра обороны Василия Будика, им известно о 200 наших, которые удерживаются в плену. Это 42 человека в здании СБУ Донецка, порядка 20 — в телевышке, еще 20 — на заводе «Изоляция». В комендатуре Луганска удерживаются около 45 человек. От пяти до 10 плен-
ников могут быть в разных полевых подразделениях.
— Но это те, о ком мы знаем, — уточняет Будик.
А сколько тех, кто исчезли? Все ли они действительно погибли? Есть ли подтверждения фактов, что их удерживают в России?
Василий Ковальчук уверяет, что такие случаи есть. Зимой он встречался в Москве с афганцами, которые обещали передать ему несколько тяжелораненых украинских бойцов. Все инвалиды — со сломанными позвоночниками, без рук и ног.
— Они получили разрешение на это от своих властей, — уверяет волонтер. — Сказали, на какой блокпост приехать. Правда, фамилий не называли. Но едва я вернулся домой, в интернете появились сообщения о том, что я аферист. Хочу заработать на чужом горе. Операция сорвалась. Но та сторона по-прежнему готова отдать наших покалеченных парней. Выходит, что противятся этому какие-то силы в Украине.
— Есть ли наши парни в России? Представители ДНР это отрицают, к примеру. Как и то, что украинские солдаты могут в рабских условиях работать на копанках, — обращаюсь к Василию Будику.
— У меня таких фактов нет, — отрезает. — А все громкие заявления по этому поводу я считаю контрпродуктивными. Мне тоже рассказывали, что на границе Чечни и Дагестана есть зона, где на кирпичном заводе трудятся наши. Но мы не можем проверить эту информацию. Был человек, который поехал и… пропал.
— То есть мы никогда ничего не узнаем об этих людях? Ими не занимаются вообще?
— Кто вам сказал? У нас есть внешняя разведка и есть люди, готовые помочь. Если бы их не было, мы бы вообще ничего не узнали об украинцах в России. Там были десятки раненых. Все они сейчас в Украине. Была ситуация, когда 20 наших парней на животах, без еды и питья ползли через границу. Узнав об этом, я позвонил своему другу на той стороне. Мы учились вместе в военном училище. Он послал туда автобус и спас их всех.
— Вы называете его другом?
— Я объясню, — закуривает. — По обе стороны фронта есть люди, которые выступают за правила войны. Первое из них — это честь. Если ее нет, то не играет роли, под каким флагом ты воюешь.
— То есть вы не испытываете к ним ненависти? Даже после трех месяцев плена и пыток?
— Я военный в шестом поколении, который вырос в христианских традициях. Мне кажется, это наиболее удачное сочетание для воина. Я не испытываю ненависти.
— Ну, может, вы чувствовали ее к себе с той стороны?
— Когда замначальника «военной полиции» ДНР Андрей Шпигель отдавал мне Сергея Щеглова, мы оба находились под прицелами. Приехали ведь с охраной. Плюс в том районе шли ожесточенные бои, и нервы могли не выдержать у любого. Но мы сели на траву, проговорили около часа, и я не нашел ненависти в его глазах. Вы не поверите, но после моего плена и мнимого расстрела в Горловке я до сих пор общаюсь с Безлером. Потому что он помогает найти наших ребят. У него, как и у любого профессионального военного, отсутствует жалость. Но есть уважение и честь. Поэтому мы находим общий язык с той стороной, и я спокойно приезжаю туда с желто-голубым шевроном.
Фотография: Alexander Ermochenko/EPA/UPG
Когда закончится война
— Сейчас СБУ перестала отдавать пленных на обмен, — жалуется волонтер Василий Ковальчук. — Буквально недавно сорвалась моя операция по освобождению 13 человек. Я по ним договорился со стороной противника. Наши вывели пленных сепаратистов из уголовных производств. Но их мне так и не передали. Получается, что я и наших пленных не привез, и сепаратистов непонятно на каких основаниях сейчас удерживают. Понимаете, у нас в стране все хотят монополизировать, в том числе и обмен пленными. И поэтому нет больших обменов.
— В процессе обмена сейчас задействованы несколько сторон, — говорит Будик. — Президент и контактная группа (Геращенко, Медведчук и другие), Минобороны, которое ведет войну и задерживает пленных, СБУ, которая проводит работу с сепаратистами, и волонтеры. У нас есть понимание с СБУ, но пока нет с президентом и его группой. Не все гладко и с волонтерами. Это хорошо, что они могут использовать свои личные связи и освобождать людей. Но у них нет «обменного фонда». А это значит, что тех пленных сепаратистов, которых запрашивает сторона противника, не всегда можно обменять. Ведь это могут быть как боевики, взятые в плен во время боя, так и террористы, совершающие преступления вне зоны АТО. А некоторые уже осуждены и отбывают наказание. Волонтер, не зная этого, дает обещание полевому командиру, перед которым нужно быть честным. Но в итоге никого не привозит. Есть и другая проблема — заангажированные волонтеры. Они на обмене хотели бы получить дивиденды — финансовые или политические. Есть и просто мошенники.
— Некоторые из них утверждают, что их не пускают к процессу обмена из финансовых соображений. Дескать, СБУ чуть ли не торгует своим «обменным фондом»!
— У нас нет ни одного факта о том, чтобы кто-то из СБУ и Минобороны просил у родных денег за обмен, — спокойно отвечает Будик. — Волонтерам просто нужно понять — есть вещи, на которые мы не можем повлиять. Например, заявление «омбудсмена» ДНР Даши Морозовой о том, что пленных больше нет! Это политика. Это геополитика. Это большая игра с крупными ставками.
Кто из игроков чаще блефует, судить сложно. По словам Ковальчука, в Украине удерживаются 76 боевиков (такой список ему передали). Будик уверяет, что «обменный фонд» у нас и противника приблизительно одинаков. Около 200 человек с той и другой стороны. На вопрос, чьи пленные живут хуже, однозначного ответа тоже нет.
— Был случай, когда мне было стыдно за состояние здоровья дээнэровских пленных, которых отдавали наши, — признается Ковальчук. Вдаваться в подробности не хочет.
— Факты плохого обращения с пленными есть с обеих сторон, — признается Будик. — Мы же все граждане Украины. Просто оказавшиеся по разные стороны фронта. Но если человек болен на голову, то какая разница, за кого он воюет? Когда я был в плену, больше других надо мной измывался украинец — его позывной Абвер, фамилия Здрылюк. Он устроил мне ад — подвешивал к потолку, выламывал кости. Думаете, если бы он был на нашей стороне, он бы вел себя по-другому? А сколько таких здрылюков сейчас воюют на нашей стороне! У нас тоже есть люди, которые воюют под украинскими флагами, но по своей сути являются преступниками.
— Такие, как они, могут удерживать пленных боевиков без ведома официальных властей?
— Подобные случаи были на начальном этапе войны. Сейчас военная разведка работает эффективно. Поэтому о любом бое, в котором могли взять пленных, становится известно в том числе и СБУ, и Минобороны.
Так это или нет — вопрос. После нашей встречи с Василием Будиком в интернете появилась запись представительницы ДУК «Правый сектор» Елены Белозерской, в которой она описала несколько иную ситуацию. Боец рассказала, что пленные дээнэровцы у них все же есть. Долгое время они вели переговоры с противником о том,чтобы обменять одного из них — парня по фамилии Коробкин, чей родственник занимает высокий пост в самопровозглашенной ДНР. Добровольцы рассчитывали обменять его на своих ребят — двух неопытных бойцов «Правого сектора», попавших в плен еще в сентябре.
В список на обмен ПС включил и бойца «Донбасса» Дмитрия Кулеша с позывным Семерка, которого удерживали в плену еще с событий в Иловайске. Переговоры длились несколько недель. А потом подключилась СБУ.
«Они сообщили, что якобы из-за нашего пленного дээнэровца подняли шум международные организации, — пишет Белозерская. — Дескать, мы незаконно удерживаем у себя человека. Скорее всего, это было неправдой. Но даже если и правда… Я презираю людей и структуры, которые давят только на тех, кто поддается давлению. Почему они не давят на сепаров, которые пытают наших парней? Правильно. Потому что за сепарами Россия, и плевать они хотели на международные организации».
По словам Белозерской, СБУ предложили забрать пленного, легализовать, но гарантировать, что его обменяют только на тех двух бойцов «Правого сектора» и Семерку. Но свое слово чекисты не сдержали. 29 мая Семерку обменяли на того самого видного дээнэровца. А бойцы «Правого сектора» остались в плену.
«Добробатам, которые в будущем окажутся в нашей ситуации, даю совет — не говорите никому о ваших пленных, — пишет Белозерская. — Никаких журналистов, „волонтеров" и „профессиональных переговорщиков". Прячьте пленных так, чтобы никто о них не знал, ведите переговоры от имени вымышленной организации, чтобы не знали, на кого давить. На войне как на войне».
Сергей Щеглов и еще десятки украинских бойцов, которые также находятся в плену у неофициальных командиров ДНР, знают, что такое быть пленником, о котором все молчат. Выжить и не сойти с ума — вот главные задачи для таких заложников. И неважно, по какую сторону линии фронта они находятся.
Как скоро мы увидим большие обмены пленных? Не захлебнутся ли они в очередном витке войны? «Война не закончится, пока Украина не вернет Крым и Донбасс», — говорил Петр Порошенко.
«Она не закончится, пока я не узнаю, где мой зять Сергей», — глотает слезы Елена Довгополая. Она надеется, что на это не уйдут годы. Иначе ее сердце просто не выдержит.
P. S.
На следующий день после интервью Василий Будик сообщил о встрече группы взаимодействия Минобороны с Виктором Медведчуком, который сейчас является официальным уполномоченным по обмену пленными.
— Мы нашли взаимопонимание, — сухо комментирует Будик.
На языке переговорщика это означает, что матери и жены могут надеяться на скорые обмены. Но когда и кого освободят, никто не скажет, пока люди не окажутся на свободе. А значит, война продолжается.