Текст: Алена Медведева

Полгода назад, согласно минским соглашениям, началась работа над тем, чтобы обменять всех пленных, которые находятся в оккупированном Донбассе, на всех тех, которые удерживаются на украинской стороне. Заседания групп, переговоры, громкие политические заявления с разных сторон… Но несколько тысяч человек так и остаются в застенках. Перемирие возвело процессы обмена в ранг дипломатических, а значит — длительных. О том, что происходило на «фронтах» обмена пленными за полгода перемирия, нам рассказал генерал-полковник запаса Владимир Рубан, чью общественную организацию «Офицерский корпус» называют главными переговорщиками Украины

— Владимир Владимирович, сколько конкретно людей сегодня остается в плену и с нашей, и с той стороны?

— По имеющимся у нас данным, с той стороны удерживается до 400 человек. Из которых за последние недели было освобождено лишь несколько пленных. В то же время ДНР заявляла о двух с лишним тысячах человек, которые содержатся сегодня под стражей по подозрению в сепаратизме, терроризме и которые попадают под статью обмена «всех на всех».

— Приходилось слышать от бойцов о том, что во время столкновений они берегут гранату или последний патрон для себя, чтобы не попасть в плен, так как это считается хуже, чем быть убитым…

— В Украине и России было довольно много военных училищ, которые воспитывали кадровых офицеров. Пытки, издевательства, добивание — это чаще всего дело рук непрофессиональных военных, которые стали иметь прямое отношение к боевым действиям в течение последнего года. Офицера воспитывают довольно долго, четыре-пять лет, ему прививают понятия долга, чести. Но, к сожалению, во время процессов дознания применялись избиения, издевательства, достреливания вместо оказания медицинской помощи. Это не по военным, не по офицерским, не по людским нормам.

— Проявляли ли жестокость наши армейцы по отношению к сепаратистам?

— Мне неизвестны случаи системности издевательств со стороны украинских военных. Хотя отдельные инциденты были. Это был результат ввода в бой неподготовленной, не обстрелянной армии, где бойцы не притерлись друг к другу, не «напились крови» и все еще храбрятся, не понимая истинных задач. Подобное замечено в добровольческих батальонах. Но здесь все зависит от профессионализма командира — если он допускает такое поведение или даже сам подает пример, то бойцы могут последовать за ним.

— За время перемирия жестокости поубавилось?

— Да, можно так сказать. Уже нет того азарта. К тому же на смену добровольцам пришли кадровые военные, которые ведут себя иначе. И с другой стороны — тоже. 

— Вы как-то говорили, что в переговорах особенно сложно уследить за выполнением обязательств с украинской стороны, потому что нередко их срывали добровольческие батальоны, которые имели на все свое видение. Теперь, когда они подчиняются ВСУ, что изменилось в подходах?

— В последнее время таких замечаний у нас не было в отношении обмена пленными. Но были в плане ведения военных действий, когда ослушивались приказов, что отражалось и на этом процессе в том числе. Например, была непонятная перестрелка после того, как силы ДНР взорвали донецкий аэропорт. Тогда под завалами оставались «киборги», они звонили родственникам, сообщали, что живы, и их можно было спасти. Взрыв произошел в воскресенье, в понедельник мы уже обратились к Захарченко с просьбой дать нам возможность подогнать строительную технику, чтобы достать наших пацанов. Но были добровольческие формирования, которые, вопреки приказам, продолжали огонь по противнику, вызывая перестрелку. И со стороны ДНР нам было указано на то, что украинская сторона не дает возможности начать разминирование территории и разбор завалов. Странная ситуация, которая в итоге привела к потерям человеческих жизней.

— А сколько сегодня «киборгов» остается в плену?

— Во-первых, теперь «киборгами» называют всех подряд и сложно понять, кто попадает под это понятие. Во-вторых, мы не задаемся целью освободить именно их. Для нас без разницы, кто эти пленные, главное, что они — наши люди. К тому же, по условиям первого минского соглашения, мы должны были отдать аэропорт еще с 10 по 13 сентября. Это согласованные условия, согласно политическим решениям, они были приведены в команду по армии. И армия согласовала график вывода наших формирований оттуда. «Офицерский корпус» собирался содействовать выполнению этого условия совместно с ОБСЕ. И для нас было непонятно, зачем украинская сторона продолжает отстаивать то, что должна отдать через несколько дней, и зачем донецкая нападает, если она должна его получить. Но нам сказали, что стороны не доверяют друг другу, поэтому там продолжался кусочек такой выгодной войны. И той и другой стороне рассказывали: вот, смотрите, уже все везде затихло, но только там идут бои, враг не отступает. Хотя это не господствующая высота и непонятно, зачем за нее было класть столько жизней, тем более что нашим был приказ «отдать!». Но были информационные вбросы, что это наша Брестская крепость, наш Сталинград… Современная война предусматривает минимальные потери личного состава, но, к сожалению, бережливого отношения к своим людским ресурсам на этой войне я не вижу.

— Однако тогда вы говорили о том, что именно по пленным «киборгам» была достигнута договоренность, что к ним не будут применять пытки, поскольку именно на них злость вымещали больше всего…

— Да, именно в понедельник после подрыва, когда многих из них взяли в плен, мы говорили с Захарченко и по поводу неприменения пыток. Он это подтвердил, и я успокаивал всех, ссылаясь на договоренность об особых условиях для «киборгов». Но уже позже я узнал о трагедии с Игорем Брановицким, когда пулеметчика забили насмерть, а затем добили выстрелом в голову… Сейчас изучаются и другие факты, которые происходили в тот же день. Но это уже было выяснено потом и происходило вне решения Захарченко, он об этом не знал.

— В период, когда в Горловке лидером среди боевиков считался Игорь Безлер — хотя для простых обывателей здесь он бандит, — вы и другие переговорщики отмечали, что он держал данное им слово при условии выполнения обязательств другой стороной. Безлера давно нет в Горловке. Удалось ли выстроить новые деловые отношения по обмену и с кем? 

— Не могу его назвать ни бандитом, ни другом, ни врагом. Ни он, ни я еще не нашли объяснения тем отношениям, которые у нас сложились. Кроме Безлера разговаривать и дать весомое слово может только один человек в Донбассе — Захарченко. И по его должности, и по авторитету среди подчиненных — а он управляет большим количеством людей. Мы познакомились 5 мая прошлого года и пока не уличили друг друга в невыполнении данных обязательств.

— А что же все-таки случилось с Бесом? Где он?

— Никто не знает, где он находится, но вот… — Владимир достает мобильный и показывает на экране июньский вызов от абонента «Бес». — Периодически мы с ним созваниваемся, чтобы решить вопросы. В последний раз это было, когда мы меняли киевлянина Влада Пащенко и днепропетровца, афганца Виктора Тутова, которые поехали освобождать друга из плена неподготовленные, необученные. И сами попали в плен. Я их двоих забрал через Крым. Поскольку тогда благодаря действиям украинских вэсэушников нам объявили об аресте и расстреле, если мы еще появимся в Донбассе.

— Что это за история?

— Когда вэсэушники забрали 30 тел между Дебальцево и аэропортом в Донецке, сделали это втихаря, ненадлежащим образом. Забрали не все, оставили раскуроченные тела в яме. И при выяснении обстоятельств донецкой стороной их представители свалили вину на Чонгар (позывной Аллы Борисенко, волонтера, разыскивающего наших бойцов в зоне АТО. — «Репортер») и на «Офицерский корпус». В процессе мы разобрались в ситуации, но это не снимает вины с наших доблестных вэсэушников.

— А в принципе, могла ли подобная история случиться с Чонгар, чье имя для многих сродни легендарному? Потому что, возможно, на почве истории, о которой вы рассказали, в интернете уже приходилось читать обвинения в ее адрес.

— Это звучит совершенно неправдоподобно для меня относительно Чонгар, которая вывезла уже более полутысячи тел. Потому что была история, когда мы стояли, в то время как наши пленные собирали по кусочкам чеченцев, сожженных бронебойными снарядами. Покуда не собрали все кусочки, мы не закончили операцию. Этот вопрос требует разъяснения, чтобы хотя бы опровергнуть подобное обвинение. Чонгар очень героическая женщина, и я не знаю, что могло произойти, чтобы она не забрала любые останки тел… Разве что кто-то силой ее забрал, усадил на броню и увез. Потому что мы с ней как раз, наоборот, воюем постоянно насчет того, что она рискует жизнью, забирая останки прямо во время боя.

— 17 июня исполнится год, как пленили Надежду Савченко. Как вы думаете, есть ли шанс у нее вернуться на родину?

— Вернут ли Савченко — сложный вопрос. Если бы обменом военнопленных занималась одна группа, для которой это было бы не выполнением служебных обязанностей и которая не видела бы в этом спасение героев со всеми политическими вытекающими, а видела бы необходимость спасти еще одну человеческую жизнь, то, наверное, уже смогли бы договориться и обменять ее. Мы могли обменять Савченко раз восемь, начиная с 13 российских десантников в прошлом году. На меня вышла российская сторона и предложила за них 130 человек взамен! Я обратился к руководству Минобороны и пообещал, что под свои гарантии могу обеспечить этот обмен. Но кому-то показалось, что обменять — это плевое дело, и в результате мы выменяли всего лишь 68 человек. Пообещали и не выполнили.  С Савченко так все время — в «нужный» момент в процесс вмешиваются чиновники, которые хотят политических дивидендов на имени героя, а военные разводят руками — вот, нас обманули.