Текст: Влад Азаров

В рамках Дней Европы, проходящих в Украине, а также в честь 80-летия Гии Канчели в Национальной филармонии состоялся концерт, на котором исполняли произведения знаменитого грузинского композитора, известного своими симфониями и музыкой к популярным кинофильмам вроде «Мимино» и «Кин-дза-дза!». Сам автор также присутствовал в зале. После концерта «Репортер» поговорил с Канчели об интернациональности музыки, важных для него режиссерах, железном занавесе, эпохах огорчений и о том, почему в окружающем мире так мало радости

— В течение года вы часто ездите на концерты, на которых исполняют вашу музыку?

— К сожалению, уже намного реже. Возраст, болезни, ну вы понимаете. Но вот такого рода концерты, какой прошел сейчас в Киеве, я стараюсь посещать.

— Вы критически настроенный слушатель своих произведений?

— Нет. Разборов после музыкантам не устраиваю. Все устаканивается, когда произведение написано, первый раз исполнено, внесены все необходимые исправления. Затем — никаких коллективных обсуждений.

— Вам с молодежью легко работать?

— И приятно, и легко. Может быть, они чем-то и отличаются от исполнителей полувековой давности, но вот как не меняется, допустим, вкус хлеба, так существуют и какие-то вневременные ценности. Словом, хорошие музыканты были всегда — времена не влияют на качество.

— Вы себя к какой культуре относите?

— Я грузин, вырос в Грузии, мой основной язык грузинский. А все остальное — это уже вопрос индивидуальности. Знаете, для меня проявление национальных черт в музыке второстепенно. Вот взять вашего Валентина Сильвестрова. Он писал авангардную музыку. Потом пришел к какой-то простоте. Но его индивидуальность дает возможность, рассуждая о нем, говорить, что этот композитор — представитель украинской культуры. Понимаете, я бы очень хотел, чтобы, исполняя мою музыку, меня как композитора называли представителем грузинской культуры. Но, с другой стороны, когда австралийские или американские слушатели приходят в концертные залы, их мало интересует национальная принадлежность автора. Эту публику волнует сама музыка — они не ищут национальные корни людей, ее сочинивших.

— Вы для этой публики пишете?

— На самом деле я сочиняю не для кого-то, а для себя.

— Вы эгоист?

— Думаю, я профессионал. Словом, я сочиняю для себя. Естественно, если не считать той музыки, которую пишу для фильмов и театральных постановок.

— Вы сделали саундтреки к уйме картин Данелии. Чему вы у него научились?

— Если быть точным, с Данелией я сделал восемь фильмов. Он — крупная индивидуальность. Научился я у него тому, как надо трудиться. И как нужно критически относиться к собственной персоне. Насколько все это мучительная работа. Изнурительная. Но слушатель в зале не должен ощущать мои трудности. Я должен добиться того, чтобы звучащая музыка воспринималась с легкостью.

— Вам не бывает обидно, что вы знаменитый во всем мире композитор, а здесь вас больше всего знают по несерьезным песням, вроде «Чито-гврито» или мелодии из фильма «Кин-дза-дза!», которую вообще пришлось играть на ржавом замке?

— Ну это же абсолютно разные задачи. Да и потом, в «Кин-дза-дзе» Данелии нужна была такая музыка, а, например, в фильме «Слезы капали» — другая. Я хочу сказать — хорошему композитору все-таки желательно быть универсальным.

— У вас не возникало желания переписать музыку к какому-нибудь фильму, из тех, на которых вы не работали?

— Нет! Если бы я чувствовал, что могу сделать лучше — может быть, но — увы. Взять картины Феллини. К ним писал музыку гениальный композитор. Я бы не смог там ничего улучшить. Или, например, «Шербурские зонтики», в которых звучит музыка Мишеля Леграна…

— Вы сейчас перечисляете фильмы из золотого фонда кинематографа.

— Совершенно верно. Ну а к посредственным фильмам зачем переписывать музыку? Если фильм неудачный, какие бы прекрасные мелодии в нем ни звучали, картине это не поможет.

— Хорошо, из своих саундреков вы какой считаете самым удачным?

— Я бы просто назвал режиссеров. Данелия, Шенгелая — яркие индивидуальности, которые создают великолепное авторское кино. Если нужна конкретика, то, скажем, Георгий Калатозишвили, сын Михаила Калатозова, снял фильм «Кавказский пленник» по Льву Толстому. Я написал к нему музыку, и мне за нее не стыдно по сей день.

— Вы в юности увлекались джазом. Почему в итоге пришли к симфонической музыке? Джаз же изначально замышлялся как протест против всего на свете, в том числе против классики.

— Когда я поступал в консерваторию, пределом моих мечтаний было когда-нибудь дорасти до управления на сцене джазовым биг-бендом. Но потом я познакомился с дирижером Джансугом Кахидзе. Эта встреча все изменила. Со своим оркестром он стал исполнять мои классические произведения. И у меня появилась возможность их услышать. А для композитора это имеет большое значение. Короче говоря, именно так я начал писать симфоническую музыку. А джаз просто продолжаю любить.

— Почему именно в 1960-е в СССР появилась целая плеяда композиторов, ставших мировыми величинами: вы, Софья Губайдулина, Альфред Шнитке, Валентин Сильвестров?

— Это было связано с определенным временем. Во время оттепели Хрущева к нам стала просачиваться какая-то информация с Запада. Железный занавес вдруг превратился в сито. И через эти просветы мы начали что-то узнавать. Помню, например, как мне по почте прислали километровую бобину с творчеством Антона Веберна. В общем, ранее запретная информация стала доходить до Москвы, Тбилиси, Киева, Баку. Ну и, во-вторых, у моего поколения появилось чувство протеста против существовавшего режима.

— Вы приветствовали Пражскую весну?

— Естественно, приветствовали. А еще раньше мы приветствовали прогрессивные культурные инициативы соседних стран. Например, замечательный польский фестиваль «Варшавская осень». В то время для композиторов, проживавших в СССР, он был настоящей отдушиной. Те, кто на него попадал, возвращались с пачками уникальнейших записей.

— Вы бы могли не писать музыку?

— Думаю, нет. Я ею занимаюсь уже 60 лет. Другое дело, что я всегда с сомнением отношусь к тому, насколько правильно выбрал специальность. Но это уже, видимо, особенности характера. Словом, не мог бы — я просто больше ничего не умею. Ну, могу разве что, если есть хорошее мясо и угли, пожарить приличный шашлык. Еще я, в принципе, мог бы стать водителем — я очень люблю управлять автомобилем. Также, вероятно, из меня вышел бы дегустатор.

— Какое ваше любимое вино?

— Знаете, я так много лет уже не пью, что мне, к сожалению, трудно ответить.

Что для вас вообще музыка?

— Вчера Валентин Сильвестров сказал потрясающую вещь. Вот мне 80 лет исполняется, а я никогда об этом не думал. И вчера он вдруг мне говорит: «Ты знаешь, я понял — ты пишешь музыку о музыке». Другими словами, он нашел какую-то абсолютно точную и самую короткую характеристику моего творчества. Я не знаю, как ответить на ваш вопрос. Наверное, музыка для меня — это любовь. Но что такое любовь, я не знаю.

— По-вашему, выходит, это печальное чувство — у вас много минорной музыки.

— Да. Потому что все времена приносят огорчения. Я ведь пожил еще при Сталине. Потом — при Хрущеве. При Брежневе. При Черненко. При Горбачеве. Потом мы стали независимыми. Я не хочу этот список продолжать, но пока что радости мало. Радость можно только себе представлять. Ту радость, которая не существует. А горечь и обида — это рядом с нами.

— Какой радости не хватало все эти десятилетия?

— Очень трудно ответить. Я же никогда не жил в цивилизованной стране.

— Вы же сейчас живете в Антверпене, а до этого с начала 1990-х жили в Берлине.

— Да, ну и что? Разве прямо сейчас не происходит трагедия в Украине? А на моей родине мало трагедий было? Мы живем без двух наших территорий. Это земля, где стоят грузинские церкви, построенные в XIII–XVI веках. А господин Путин их объявляет независимыми государствами и отделяет от Грузии. Какая тут может быть радость?

— Вы патриот?

— Наверное, я патриот. Только я не считаю это своей профессией. Бывает, люди работают патриотами. И я не завидую тем странам, где таких очень много.

— Музыка может влиять на понижение градуса агрессии в обществе?

— Музыка ни на что не может влиять. Иначе сначала на мир повлиял бы Бах, потом — Моцарт, затем — Гайдн, Бетховен, Шуберт и т. д. Я не согласен со знаменитым изречением Достоевского: «Красота спасет мир». Не может красота ничего спасти.

— Для чего тогда нужны композиторы?

— Мы стараемся спасти саму красоту.