Текст: Влад Абрамов

На территории, неподконтрольной Украине, сегодня находятся около 10 тысяч заключенных, брошенных на произвол военного времени. Это приблизительная, неофициальная статистика. Точные цифры назвать не может никто, связи с колониями и СИЗО фактически нет. Корреспондент «Репортера» встретился с обитателями прифронтовых тюрем и нашел там много сюжетов для Эмира Кустурицы, но еще больше — для Фрэнсиса Копполы 

Сообщение из ленты новостей: «Колонию строгого режима в Чернухино самовольно оставила группа заключенных. Об этом говорится в отчете мониторинговой миссии ОБСЕ. Причина побега — попытка спастись от регулярных артиллерийских обстрелов».

Сообщение из ленты новостей спустя три дня после первого: «В колонию строгого режима в Чернухино самовольно вернулась группа заключенных. Об этом говорится в отчете мониторинговой миссии ОБСЕ. Причина возвращения — попытка спастись от регулярных обстрелов».

Смеяться над этими гримасами войны можно до тех пор, пока не узнаешь подробностей происходящего.

— Стой! Кто такие?

— Зэки. Мы из колонии сбежали.

— И куда вы идете?

— В тюрьму.

Осужденный Виталик от души хохочет, пересказывая этот диалог с нацгвардейцами. Мы общаемся с ним в Артемовском СИЗО. Сюда на время поместили 23 заключенных, самостоятельно эвакуировавшихся из чернухинской колонии, оказавшейся в Дебальцевском котле.

— Тут над нами тоже все смеялись, — говорит Виталик. — Побег из тюрьмы в тюрьму. Ни разу такого не было. Наверное, мы еврозэки.

Судьба как будто решила поиграть с этой колонией в театр абсурда. Но лишь для немногих участников абсурдной истории все закончилось хеппи-эндом.

Итак, сцена первая…

Туда нельзя, сюда нельзя, никуда нельзя

Серое осеннее небо. Серые здания чернухинской тюрьмы. Серый забор КПП. Белая машина с надписью «ОБСЕ». Раскаты артиллерийских залпов слышны совсем рядом. Лязгает засов, из ворот выходит смотрящий зоны. Он подходит к вышеупомянутому автомобилю, садится и уезжает в неизвестном направлении.

— Мне эту историю рассказали люди, которые видели все своими глазами, — утверждает волонтер Виктория Дмитренко, которая помогает заключенным. — Выходит, что блатные уехали еще осенью. За ними небольшими группами начали бежать и остальные. Но подавляющее большинство терпели до последнего — пока снаряды не начали прилетать на территорию самой колонии.

Местные милиционеры поначалу реагировали на эти вынужденные побеги традиционно: вор должен сидеть в тюрьме. Один из беглецов умыкнул у местных кроссовки, чтобы удобней было бежать (и об этом тут же узнал весь поселок), а другой, бывший житель Крыма, угнал в поселке старенькие жигули. Доехал он на них лишь до украинского блокпоста. Там его сняли, вернули в колонию, поместили в штрафной изолятор и пообещали добавить срок за побег.

— Другой заключенный, с которым я поддерживаю связь, исчез на две недели, — рассказывает Вика. — Когда появился, рассказал, что дошел до блокпоста, но там у него в телефоне увидели флаг «Новороссии». Наши солдаты бросили его в яму, два дня в ней продержали, били и наконец вывезли обратно в Чернухино. После этого случая остальные решили бежать в сторону ДНР.

— Но тех, кто пошел в сторону ЛНР, тоже вернули. На этот раз боевики, — говорит заключенный Сергей. — Можно было еще пойти к блокпосту, где стояли казаки. Но о них мало хорошего рассказывали. Нашего брата там встречали словами: «Пошли с нами воевать!» Тех, кто не нравился, кидали в подвал на день, на два, одного на неделю бросили.  Были те, кто пошли в обход блокпостов, но попали на мины. Короче, все как в том анекдоте: направо пойдешь — ...зды получишь, налево пойдешь — ...зды получишь. Но и на месте оставаться нельзя, а то прямо здесь ...зды получишь.

Мир в тюрьме, война на воле

В колониях на территории ЛНР тоже было несладко. Мой следующий собеседник отбывал наказание в одной из тюрем Луганской области, в конце прошлого года освободился, сейчас живет в Киеве.

— Сидим как-то на лавочке во дворе для прогулок, время позднее, и тут над головой снаряды — вшью, вшью, вшью, — рассказывает Олег. — Все ломанулись — кто в подвал, кто в барак. А я замер, на меня столбняк напал. Потом опомнился, побежал, слышу, смеются надо мной: «Шо? Позднее зажигание? Обстрел-то уже закончился».

— А почему вашу колонию накрыло артиллерией?

— Да потому что под нашим забором стоял «Град» и стрелял в направлении Нацгвардии. Оттуда в ответ мины летят. Вскоре это «вшью-вшью-вшью» вообще за положняк стало. Порой сидишь и любуешься, если не боишься. Но в основном в бараках все пережидали. Обошлось, слава богу, без жертв. Три ракеты возле нашей зоны упали, но не взорвались, торчали пучком из земли.

— Не думали о побеге?

— Думали, конечно. Мы ведь все-таки к тюрьме приговорены, а не к смертной казни. Пробили дорогу, куда бежать. Собирались в сторону границы. Своих планов мы от начальства даже не скрывали. Маршрут нам рассказали свои же менты. Ну, как свои — «черные» менты, которые за пачку сигарет, за 10 гривен расскажут тебе что угодно. Или, если надо, продукты принесут. Я там восемь месяцев одно и то же ел: кукуруза, кабачки и ячка. Поперек горла такая еда. И когда невмоготу стало, попросил мента: «Принеси картошечки, я тебе на телефон копеечку скину». Принес. Еще и две луковицы добавил.

Олег утверждает, что общая беда сблизила заключенных, свела к минимуму те «социальные различия», которые есть в любой зоне. Даже титулованные зэки стали порой вести себя как коты Леопольды.

— Начали друг к другу относиться по-братски, несмотря на то, кто ты: блатной, козел, мужик, п…рас. Масти остались, конечно: с петухом пить чифир из одной чашки не будешь, но теперь ты с ним хотя бы общаешься как с человеком. Раньше готовы были друг друга сожрать, а сейчас даже блатные не мурчат, не грубят. Спрашивают, что кому нужно. Уголь мы все вместе покупали. Смотрящий вышел на собрании, говорит: «Зима наступает. Давайте, мужики, кто сколько может. Либо деньгами, либо пополняхами — без разницы».

Чем дальше раскручивалась спираль войны, тем более явным становился умопомрачительный парадокс: это там, на воле, творится безумие и насилие, это там люди забыли законы морали и утратили человеческие инстинкты. А здесь, в колонии строгого режима, едва ли не последний оплот гуманизма. Здесь воры, грабители, насильники и неплательщики налогов если и теряют разум, то лишь когда в эту тихую обитель вторгается извне грубый мир свободных людей. С его пропагандой, политической борьбой и взаимной ненавистью.

— У нас тут тоже бывают разговоры о политике. Ты знаешь, поначалу Майдан поддержали все зэки. Как не поддержать, когда люди пошли против ментовского беспредела. Да и Януковича у нас тут не очень уважали, — рассказывает мне по телефону Иван, заключенный одной из горловских колоний. — Но потом по телевизору пошло про беспредел хунты. И ты знаешь, вроде все нормальные люди, но как посмотрят новости по российскому каналу… На зэков Киселев действует как Кашпировский! Все становятся возбужденными, кричат: «Пойдем на Киев!». А вообще, тут мало людей, которые тверды в своей позиции. Основная масса — свадьба в Малиновке, — вздыхает мой собеседник. — А вот администрация лютует. Допустим, раньше у меня находили телефон — составляли бумаги, законным образом помещали в штрафной изолятор. А сейчас достаточно кому-нибудь сказать: «У него есть телефон, он звонит бандеровцам» — и человек может потерять пару ребер. Недавно мы поздно вечером хотели посмотреть матч «Шахтера». Вырубили свет. Мы потребовали его включить. В итоге объявили, что зэки подняли бунт, подъехали бойцы из ДНР и начали стрелять, класть нас на пол, бить. После этого многие боятся слово лишнее сказать.

— Да у нас, по сравнению с другими зонами, еще неплохо было, — заочно соглашается Олег, который сидел в колонии в Луганской области, а теперь живет в Киеве. — Бойцы ЛНР к нам тоже приходили, делали проверку: порядок, непорядок. Такие рослые здоровые качки. Но вели себя вежливо, все баяном, все культурно. Говорили: «Надо сделать новый указ, чтобы всем смягчить статьи». И действительно, начали освобождать. В колонии было 1500 человек, а когда я освобождался в декабре, там оставалось примерно 500.

Олег о чем-то задумывается, а потом сам угадывает мой вопрос.

— Ты про армию, наверное, знать хочешь? В армию забирали только тех, кто сам соглашался. Разговор был такой: «Пиши заявление, мы тебя освобождаем». Мне предложили, я отказался. Эта война братоубийственная, зачем мне руки в крови марать?

— Да ты бы на нас посмотрел. Какие из нас солдаты? — развивает мысль Иван. У нас в колонии наркоманы, они физически не вынесут армейскую жизнь. Тут большинство мечтает не об автомате, а о трех кубах ширки.

К слову, о наркотиках. Волонтеры рассказывают, что сейчас их поставляют в колонии без всяких проблем.

— Знаю о заключенном, который за три месяца наторговал 160 тысяч грн, — говорит волонтер Марина. — Мне, кстати, и оружие предлагали купить. Прямо на зону его должны были подвезти. За автомат Калашникова просили всего 3 тысячи грн.

Беги — не хочу

— У зэков очень развито чувство самосохранения, — психолог, президент общественной организации «Золотой век Украины» Яна Баранова объясняет, почему осужденные не торопились выходить из-за колючей проволоки, даже когда этому никто не препятствовал. — Они понимают, что за пределами колонии угрозы со всех сторон, а здесь какая-никакая крепость. Плюс тут очень плохо, но все-таки тебя кормят, а там…

— Я разговаривал с зэками, и, по моим ощущениям, 90% никуда не хотели переезжать, даже несмотря на опасность. Говорят: «Зачем?» Чтобы вы понимали, там в основном сидят люди с пропиской в Луганской, Донецкой областях, они не хотят уезжать далеко от родных, — добавляет волонтер Вячеслав.

Еще одна важная причина оставаться в неволе: здесь, в тюрьме, по крайней мере понятно, кто ты. Зэк — он и есть зэк, на осужденного воюющие стороны смотрят как на преступника, но не врага. Зэка не расстреляют по подозрению в содействии сепарам или укропам. Зэка не призовут в армию и не отправят на фронт. Но стоит только выйти за ворота колонии — и ты попадаешь в этот сумасшедший расклад. На каждом блокпосту начинаются подозрения, допросы, одно неверное слово или даже взгляд может стать роковым.

— Вот был у нас такой Витя, из блатных. Освободился, сел в такси и поехал домой, — рассказывает Олег. — Его остановили на блокпосту, он вышел мурчать с четками. Портмоне открывает — куча денег. Хотел заплатить, чтоб отстали. Но тут подъезжает автобус с ополчением. А в ополчении в основном кто? Менты и козлы, те, кто освободился. И они на блатных отрываются. Закрыли Витю в подвал. Он весь в наколках. Так у него звезды ножами посрезали. Поседел за месяц молодой пацан.

Но вскоре оставаться в Дебальцевском котле стало настолько опасно, что даже повторить судьбу Вити было уже не так страшно, как находиться под постоянным обстрелом и играть с двумя воюющими артиллериями в рулетку: кто тебя убьет через минуту — свои или чужие? Часть бараков осталась без стекол, взять новые негде. Столовая разрушена. Из земли торчат неразорвавшиеся мины. Дыры в заборе, охрана массово увольняется.

— Пока громыхало где-то вдалеке, мы не сильно внимание на это обращали, думали, что пройдет мимо, — рассказывает «еврозэк» Виталик. — Но в январе мы наконец ощутили, что такое настоящая война. Сначала снаряды ложились где-то совсем за стеной, потом стали прилетать прямо к нам, попадало в промзону, под обстрелом оказались бараки. Сам видел, как разлетались окна, сыпались осколки. Мы прятались в коридорах. У нас есть убежище, но до него 300 метров бежать, слишком опасно.

— Тяжелораненые были?

— Только поросята, — с загадочной улыбкой говорит Сергей.

— Выжили?

— Нет. В котел отправили.

— Кстати, война войной, а кормили нас хорошо, — вспоминает Игорь, еще один заключенный из Чернухино. — Три раза в день, как положено. А вот электричество пропало в декабре. Сначала на время, а после Нового года — насовсем. Так и жили при свечах.

Волонтер Вика рассказывает, что к концу января в колонии осталось только два сотрудника, остальные разъехались в более безопасные места. Заключенные свободно выходили на волю за дровами, продуктами, иногда приходилось пережидать обстрел в поселке, в подвалах мирных жителей, вместе с женщинами и детьми. Их не только никто не боялся, им порой завидовали. Местным иногда было еще хуже: нечего есть, негде жить. Зэки помогали им латать крыши. А однажды сердце дрогнуло — они вскрыли общак. Там были разные консервы, килька, тушенка. Отдали его селянам. Судьи, которые когда-то читали им приговор, наверное, сильно удивились бы, если б им кто-нибудь сказал, что грабители-рецидивисты будут делиться последним, а воры-домушники по собственной воле станут бесплатно чинить чужие дома.

С вещами на выход

— Мы до последнего ждали, что нас отсюда куда-нибудь вывезут, — продолжает Игорь из Чернухино. — Каждый день надеялись, что будет эвакуация. Потом, по ходу, надежда умерла.

В Госпенитенциарной службе нас заверили, что еще с ноября пытались организовать эвакуацию прифронтовых колоний.

— Мы провели ряд встреч с Нацгвардией, СБУ, МЧС, Красным Крестом, — рассказывает Екатерина Денисюк, начальник отдела взаимодействия со СМИ Госпенитенциарной службы. — Проработали все вопросы. Достигли договоренностей. Из колонии в Енакиево мы смогли вывести более 20 человек. Но ситуация на фронте обострилась. Когда мы выехали из Дебальцево в направлении Чернухино, нашу колонну обстреляли, был разбит спецавтомобиль. Пришлось от плана эвакуации отказаться.

Обстановка в те дни действительно была крайне тяжелой. Вот как описывал Чернухино харьковский волонтер и блогер Евгений Каплин:

«Часть поселка контролируется ВСУ, часть — ЛНР. Заехали легковушкой. В салон жигуля набивается семь человек. Еще два ребенка едут в багажнике. Бусом заехать невозможно, высока вероятность попасть под обстрел.
Летает во все стороны. На проводах висят чьи-то вещи. В земле торчат несработавшие ракеты и мины. В многоэтажках нет стекол. Каждый четвертый дом — выгоревший. Звонят. Просят вывезти стариков. Умоляют. Вынуждены отказывать. Сначала раненые. Потом мамочки и дети. Звонят заключенные. Просят вывезти и передать их в ближайший отдел МВД. Отказываю. Не имею морального права высадить раненых, мамочек и взять в машину заключенных».

— Когда стало ясно, что эвакуации не будет, сотрудник колонии сказал: «Ладно, ребята…» И открыл КПП, — вспоминает Виталик.

Но даже после этого большая часть заключенных продолжала оставаться за решеткой.

— А куда идти? Военные бы разбирались, кто идет. Х… знает, кто идет! И бах-бах! А не дай бог, меня бы расстреляли? Это ж такое дело, — говорит Игорь.

Часть осужденных все-таки решилась на побег. По полям, в обход блокпостов. Обмотались белыми простынями. Но так никуда и не дошли. Погибли, то ли попав под снаряды, то ли напоровшись на мины.

— Я почему не спешил уходить? Смотрел, что дальше будет. Но в какой-то момент открыл глаза, а в колонии никого нет. Все давно ушли. Че мне там сидеть? Охранять кого-то? Развернулся и пошел, — вспоминает осужденный Игорь.

— Выходили мы через заборы, — смеется Виталик. — Там такие дырки уже были, что можно машиной грузиться и уезжать. Рядом с бетонными плитами в земле торчали мины неразорвавшиеся. Дошли до поселка, спросили дорогу до Нацгвардии. Бабушка нас перекрестила: «Хлопцы, дай бог, чтобы вы дошли». Ну, а как мы там на посту нацгвардейцев насмешили, я уже рассказал.

В Артемовском СИЗО, как уже сказано, находится 23 заключенных из Чернухино. Волонтеры говорят, что в сторону Украины ушло еще как минимум полтора десятка человек. Они дошли до Дебальцево, прятались в подвалах, просили их вывезти. Потом связь оборвалась, их дальнейшая судьба неизвестна. Неизвестно, сколько человек погибло в дороге, сколько добралось до дому или осело в отрядах казаков.

— Я для себя решил: бежать в сторону ЛНР/ДНР смысла нет. Лучше я в Украине досижу срок, чем потом буду всю жизнь прятаться по кустам. У нас тут все такого же мнения. Мы понимаем, что беглых зэков будет ловить любая власть, хоть та, хоть эта, — признаются новоселы артемовской колонии.

— Мне мамка сказала: «Не вздумай бежать!» — откровенничает Сергей, которому уже лет под 40, и, судя по наколкам, большую часть жизни он провел вдали от мамы. — Она говорит: «Что те тебя поймают и посадят за побег, что эти. Любая власть». Я с мамкой согласен.

— Мне вообще без разницы, где досидеть, — говорит Игорь. — Я не хочу бегать, манию преследования ловить, я этого уже нахлебался, когда был в розыске. А закончится срок — может, и война закончится.

А как же остальные — те, кто остался в чернухинской колонии? А никак. Сидели дальше, пережидали бои, прятались от бомбежек по коридорам и подвалам. В какой-то момент к ним стали приходить местные жители — прятаться в убежище. Сказали бы им пару лет назад, что добровольно побегут в тюрьму, — не поверили бы.

— Мне говорили, что в то убежище в конце концов прилетел снаряд, прямое попадание. Только воронка и осталась. Сколько людей погибло — никто сказать не может, — говорит волонтер Вика. — А когда Чернухино захватили, в колонию зашли казаки. У них тут же возникло подозрение, что это не заключенные, а Нацгвардия, переодетая в гражданское. Зэки им говорят: «Да посмотрите на нас. Какие мы добровольцы? У нас же на лице все написано. Мы не один год тут сидим». Но ничего не докажешь. Долго держали в особых отделах. Потом предложили воевать. Практически все отказались, и тогда осужденных перевезли в колонию в Перевальске. Живут там впроголодь. Многие с ранениями, жалуются на то, что кожа чернеет в месте, где засели осколки. Но медпомощи не допросишься.

Человек без ручки

Полгода назад на территории Украины, неподконтрольной официальным властям, отбывали наказание порядка 15 тысяч заключенных. С тех пор их число уменьшилось на треть. Одни освободились, другие бежали, третьих эвакуировали, четвертых убили, кто-то пошел воевать.

— Воюют процентов 15, даже меньше, — говорит Сергей Старенький, экс-глава Государственной пенитенциарной службы. — Остальные находятся в колониях, голодают. Централизованные поставки продуктов прекратились в январе. Еду привозят волонтеры, родственники, сотрудники Красного Креста. Есть проблема с медикаментами. Летом был сделан большой запас лекарств, но не факт, что его не разворовали. Недавно на территориях ЛНР и ДНР было создано собственное управление исполнения наказаний. У меня есть с этими людьми рабочие контакты. Они говорят, что готовы отдать заключенных. Признаются, что для них они как чемодан без ручки. Их нужно кормить, поить, охранять, а есть дела поважней. Но с украинской стороны никто не хочет решать этот вопрос. Если военнопленных пытаются обменивать, забирать, то с заключенными дело не двигается с мертвой точки. На мой взгляд, это отсутствие позиции Минюста, прокуратуры, страны в целом.

— Вы знаете, что в каждой колонии должен был быть план эвакуации? Из года в год его прописывали, согласовывали — как раз для такой ситуации, как сейчас. Но в итоге Киев занял «позицию страуса» — спрятал голову в песок. Только на словах занимались организацией эвакуации, чтобы потом сказать: «Мы пытались», — добавляет Александр Гатиятуллин, специалист Всеукраинской сети людей, живущих с ВИЧ. — Нам стоило больших трудов доставить заключенным жизненно необходимые им медпрепараты. Но, согласно международному гуманитарному праву, то, что происходит у нас на востоке, —
не международный конфликт. Кто в ответе за заключенных? Украина!

— Вывезли бы нас, и наша родня говорила бы об Украине не как о хунте, а как о стране, которая защищает своих граждан от мин и осколков! Почему Киев не понимает, как важно социальное мнение? — удивляются зэки.

Зато бесхозными преступниками живо интересуются жертвы их преступлений. Один из случаев самосуда зафиксировали волонтеры общественной организации «Золотой век Украины». Инцидент произошел еще в прошлом году в Енакиевской исправительной колонии №52.

— Там сидели 118 пожизненно осужденных, — рассказывает Яна Баранова. — Колония долгое время находилась на нейтральной территории. Был даже момент, когда бараки осужденных располагались в Украине, а столовая — в ДНР. Потом все стало принадлежать «республикам». И в самом начале этой вакханалии нескольких пожизненников забрали.

— Когда мы узнали об этом случае, сперва решили, что зэков друзья вытащили, — вспоминает Сергей Старенький. — Стали разбираться. Оказалось, что эти двое заключенных — «обиженные», то есть люди самой низшей касты. Если бы хотели освободить кого-то для войны, взяли бы более подготовленных. К тому же сотрудники колонии, которые наблюдали, как этих людей «освобождали», утверждают, что с них даже наручники не сняли, побросали в багажники и увезли. Скорее всего, родственники их жертв решили расправиться с обидчиками. Их ведь судили за изнасилование с летальным исходом. По нашей информации, этих зэков потом вывезли в глухое место, привязали к БТРам и разорвали на куски.