Текст: Маргарита Чимирис

— Мне 44 года. Я родился в депортации, в Узбекистане. Долгие годы своей жизни я знал, что я чурка, — у Эрнеста Абкелямова, главы мусульманской общины Львова, голос тихий и хриплый. — Мне говорили это слово если не в лицо, то за спиной точно. Сейчас я оскорблений не боюсь, у меня антиген, наверное, выработался. Но за детей своих страшно. Еще до оккупации я пообещал себе, что они таких обидных слов не услышат. Ни в лицо, ни за спиной

– Однажды в маршрутке кто-то из наших увидел наклейку, на которой был изображен свирепый профиль мусульманина на фоне черных минаретов. На ней было написано, что ислам чужд Львову и всех нас нужно гнать отсюда в шею. Это единственный случай непримиримости к мусульманам и крымским татарам, который был со мной и моими знакомыми здесь за этот год, — Энвер Бекиров, координатор общественного движения «Кримська хвиля», говорит, вслушиваясь в ритмы восточной музыки за стеной — там репетирует новый танец хореографический ансамбль крымско-татарских юношей. 

— Как живем? Притерлись. Свыклись. Прожили день — и хорошо. О будущем почти не говорим, все разговоры только о Крыме, — Гульнара, смуглая темноглазая женщина, ловко берет в руки тонкий лист теста, выкладывает на него фарш, мастерит широкий чебурек и аккуратно опускает его в кипящее масло.

До переезда во Львов у Эрнеста был магазин в Симферополе, у Энвера — кафе в Алуште, Гульнара работала дизайнером в популярной газете. Год назад они уезжали из дома, не приняв там новой российской власти, опасаясь войны и принудительного выселения. Они покидали родину, рассчитывая найти на новом месте временный кров и работу, в надежде, что скоро вернутся. Но нет ничего более постоянного, чем временное.


В живописном селе Борыня живут три крымско-татарские семьи

«Лиш на сьомий рік людина відкривається»

Продавщица лавки в поселке Борыня, что в 150 км от Львова, склоняется над прилавком, подпирая рукой подбородок.

— Татари, кажете? — ее глаза расширяются от любопытства в предвкушении интересной беседы. — А чого ж не знаю? Знаю! Хороші люди. Жінки особливо. Завжди привітаються, всміхаються. Одна он носки нам шерстяні в'язала. А я продавала їх! Чоловіки трохи дивні, правда. Бороди у них довгі, густі. Якось один через свою дитину з кимось з наших посварився, чи шо. Але то не головне.

— Був же ото Великдень минулого року, — женщина переходит на шепот, и ее речь, быстрая, как у всех местных бойков, становится едва понятна. — Аж глядь, а вони свої лахи вивісили, прання затіяли. Ну, я розумію, що вони мусульмани й їм то не свято. Але ж раз приїхали до нас жить, то й наші закони поважайте.

— Й що, насварили? — округляю глаза.

— Ну пішли та сказали, що не можна так. Не знаю, чи зрозуміли.

— То, може, й звикли вже до них?

— Ех! — она задумчиво смотрит на витрину, за которой простираются горные склоны карпатского поселка. — Знаєте, я дружина священника. Поганого казати нічого не буду. Але ж недарма кажуть, що людина по-справжньому на сьомий рік відкривається. От тоді й подивимось.

Три крымско-татарские семьи приехали в Борыню год назад. На всех — восьмеро детей. Еще двоих женщины родили уже на новом месте. Местные власти выделили переселенцам отдельный блок на втором этаже общежития ПТУ. Три небольшие комнаты, узенькая кухня, туалет с ванной, кладовка.

В общежитии дали кровати, матрасы, одеяла, подушки. Все старое, затертое. Но женщины не роптали и брали все, что им несли небезразличные люди: одежду, посуду, овощи, крупы. Через пару недель крепких, сильных мужчин позвали на работу в лесхоз. Своих рабочих рук Борыне не хватало. Молодые и здоровые либо уехали на заработки за границу, либо спились. Разглядев в новых жильцах работяг, местные одинокие старушки стали звать их помогать по хозяйству. Кому крышу починить, кому сена наносить, кому дров наколоть.

— А потом дали нам 15 соток земли непаханной, чтобы мы картошку посадили, — Абдурахман, невысокий темноглазый мужчина, поглаживает длинную бороду. — Мы с главой села сели на мотоцикл и поехали у людей семена просить, кому сколько не жалко. Так и выпросили на посадку. Хороший урожай собрали. В этом году уже просить не будем.

На пороге общежития меня встречает жена Абдурахмана Диляра. Худенькая, с ясными глазами, в длинном платье до пят и хиджабе, она неслышно спешит по холодному коридору. Мягким жестом предлагает войти в комнату, где на меня тут же устремляются четыре пары детских глаз.

— Халима, Абдурахман, Абдулла и Ахмад, — диктует мне имена малышей соседка Диляры Усние. У нее густые брови, красивая улыбка, а волосы покрыты тонким пурпурным платком.

Дети заливаются смехом, меряют прыжками комнату, заглядывают мне в глаза. На вопрос, как кого зовут, стеснительно отворачиваются.

— К нам гости нечасто приезжают, — Усние присаживается на пол и приглашает меня сесть рядом. — Далеко до нас добираться. И дорога плохая очень. Иногда даже за посылкой в райцентр съездить не можем. Маршрутки ходят редко. Машину нанимать дорого. Но ничего. Зато природа здесь какая! Видели?

Она указывает тонкой рукой в сторону окна, за которым расстилается живописный вид на ухоженные сельские дома и нависающие над ними горы. Усние 23 года. У них с мужем Абдунуром двое детей. До переезда в Борыню они жили в селе Азовское в Джанкойском районе. Сюда приехали вместе с семьей ее брата Абдуллы. У него и его жены Шахнозы трое детей. Младший родился уже в Карпатах.


Халима, Абдурахман, Абдулла и Ахмад рады гостям 

Усние, Шахноза и Диляра присаживаются передо мной на пол. Тоненькие, смуглые, немного уставшие. Диляра держит на руках младшего сына. Ему четыре месяца. Он тоже родился в Карпатах. Не отрываясь от беседы, она кладет его на широкую подушку и мерно раскачивает. Так убаюкивала своих детей и ее мать. Малыш затихает, а вместе с ним замолкают и старшие дети, забегающие в комнату. Их смех слышен в коридоре. А низкие голоса мужчин, их отцов, — за стеной, в соседней комнате. Пить кофе, обедать и говорить с заезжей журналисткой женщины и мужчины решили по отдельности.

— Год как один день пролетел, — вздыхает Усние. — Мы собирались из Крыма знаешь как? Вечером подумали — утром уехали. Страшно было.

— Сюда ехать?

— Нет. Там оставаться. Понимаешь, мы люди верующие. По шариату живем. Не хотим никому зла, но и не хотим, чтобы в нашу жизнь кто-то вмешивался. А Россия — это такое государство, которому не нужна причина, чтобы ворваться в твой дом. Там человеку слова не дают.

— Но семья ведь осталась там.

— Да, сестры, родители. Хозяйство у них там, дом. Уезжать некуда. В нашей семье нет таких, кто публично бы против России выступал. Но в душе мало кто новую власть поддерживает.

— Куда ж родителям ехать? — Шахноза заламывает руки. — Я вот только в 2007 году с мамой из Узбекистана приехала. Едва построились, жить начали. Теперь меня разлука мучает, покоя не дает. За этот год я дважды в Крым ездила. Во второй раз пограничники российские зачем-то мой паспорт решили перепроверить. А у меня сердце в пятки: вдруг не выпустят? Здесь ведь, в Борыни, дети ждут. Выпустили. И знаешь, сердцу свободнее стало, когда ноги на Украину ступили.

— Когда мы сюда засобирались, нам по горячей линии два места предложили — в Борыню или Ивано-Франковскую область. Мы выбрали этот поселок. Сельской работы, грязи не боимся. Деток здесь легче растить. Они здоровее становятся и на улицу их выпустить не страшно. В Крыму я без присмотра в последнее время их не оставляла. Мало ли что. Говорят, там сейчас татары десятками пропадают, — Диляра аккуратно опускает подушку с младенцем на пол. — Знаете, я раньше в Крыму особо не замечала, чтобы между детьми нашими и славянскими разница была. Все вместе играли, на санках зимой катались. Угощали друг друга по-соседски. Делили всех разве что по признаку «бедный или богатый». Но такие ведь и у нас, и у них были. А когда референдум прошел, что-то словно сломалось. Я на следующий день в город ездила детские деньги снимать. Зашла в маршрутку и чувствую, что косо на меня люди смотрят. Как так случилось, а? — женщина качает головой.

— Здесь с местными у нас, конечно, мало общего. Но совпадения есть.

— Например?

— Не воруй, не убивай, не прелюбодействуй, так ведь? — Диляра перечисляет грехи, которые осуждает любая вера. Дескать, по этой причине и разницы между коренными и пришлыми жителями села быть не должно. Но конфликты с местными, хоть и добрыми, но не в меру любопытными и подозрительными людьми, у переселенцев все же были. Особенно поначалу.


«Если Крым не станет украинским, наша семья туда не вернется», — говорит Диляра

— Увидев бороды наших мужчин и обратив внимание на то, что они спортом на площадке занимаются, люди здешние решили, что мы не татары и не переселенцы вовсе. А, возможно, террористы с Северного Кавказа. Вызвали кого-то из органов. К нам приехали, документы проверяли, но, слава Богу, разобрались. А в общежитии что было! — продолжает она, вскидывая руки. — Дети — студенты, что над нами живут, — и прыгали, и по батареям стучали, и дверь в наш блок однажды чуть с петель не сорвали. Пару раз даже петарды к нам в коридор подбросили.

— Ой, я тогда беременная была. Испугалась, — вспоминает Шахноза. — Успокоились они, когда наши мужчины не стерпели и серьезно с ними поговорили. Больше не буянили. Подростки все-таки. С ними говорить нужно.

Усние приносит широкий поднос с едой. На нем горячий пряный хлеб.

— Угощайся. Это экмек, — она ломает свежую булку пальцами. — А это пенер, брынза по-вашему.

В центре подноса большая миска с вареным картофелем и курицей. Еду женщины чаще всего готовят на три семьи. Холодильник, плиту, печку спонсоры и волонтеры дарили на всех. Крупы, муку, сахар семьи тоже покупают в складчину.

— Хорошо было бы свою птицу завести, или корову, или баранов, — Усние завистливо смотрит в окно на большие хозяйственные постройки соседей. Дома ее муж занимался животноводством, подрабатывал на стройках. Она помогала ему по хозяйству, занималась огородом. Тем и жили. В дом, который они купили незадолго до отъезда из Крыма, они так и не въехали — не успели начать ремонт.

— А здесь люди устали. Коров у них мало, баранов нет, — пожимает плечами Шахноза. — И огороды небольшие. А жить в «этажке» я не люблю еще с Узбекистана — родилась и выросла в такой. В Крыму хорошо было, к земле ближе. Теперь здесь даже второй этаж высоким кажется.

В комнату забегает дочка Усние. Тихо шепчет ей что-то на своем языке. Семьи Усние и Шахнозы между собой редко говорят по-русски. Диляра, наоборот, лучше говорит по-русски и мало по-крымско-татарски.

— У нас папа насчет этого строгий был, — обяъсняет Усние. — Заставляли дома только на крымско-татарском общаться. Так и выросли.

— А здесь вы и вовсе в иную среду попали. Местные говорят даже не на украинском, а на бойковском!

— Да, нам не все понятно. Но в школе в Крыму все ведь украинский учили, поэтому многое понимаем. Теперь «здравствуйте» уже не говорим. Чаще «добрий день», — улыбается Диляра. Ее малыш открывает глаза, она нежно его целует. Прозрачные младенческие веки снова смыкаются.

— Мы прижились здесь. Но все равно не в своей тарелке. Не наше это, — она тихо говорит, покачивая подушку с ребенком. — И об этом нам все время напоминают. Домой хочется. Родину ничто не заменит. Но если Крым не станет украинским, назад дороги нет.

«Мы — другие»

Мужья Усние, Диляры и Шахнозы не спеша допивают чай, сидя на полу в соседней комнате. Прохладный весенний ветер врывается сквозь щели в хлипких окнах.

— Абдулла, Абдунур, Абдурахман, — называют свои имена по очереди и тут же переводят их с арабского: раб Божий, раб Того, Кто дает свет, раб Всемилостивого. У всех длинные черные бороды, к которым они время от времени невольно прикасаются. Несколько месяцев назад местный сельский голова попытался вручить им повестки в армию. Дескать, молодые, здоровые, могли бы и послужить родине.

— Ну, а вы что?

— Мы сказали, что религия нам не позволяет участвовать в этой несправедливости, — отвечает Абдулла. — А убийства, во славу чего бы они ни были, это несправедливость. Нам вера также запрещает помогать войне. Подавать на оружие, например.

— Это дурацкая дебильная война! — заводится Абдунур.

— Понимаете, ситуация настолько сложная, что мы не можем понять, кто наш враг, — пожимает плечами Абдурахман. — Тот, кто управляет процессом войны и зарабатывает на ней? Тот народ, который нападает на Украину, но при этом говорит, что не хочет войны с ней? Или политики, которые лгут? Люди гибнут, война продолжается. И нам отсюда кажется, что это просто истребление народа.

— Если вы не знаете, кто враг Украине, то почему покинули Крым и не стали жить при российской власти там? — удивляюсь позиции мужчин, которая весьма расходится с мнением большинства татар. 

— Все просто. В России так мир устроен: если ты не с ними — ты против них. Там от общества отделяться нельзя. Иначе к тебе придут. А мы верующие. Хотим в первую очередь по законам Божьим жить. Только и всего.

В комнате повисает неловкая пауза. Говорить про Крым — это значит снова вспоминать о родных, которые остались там. Скучать, переживать. Моим собеседникам легче говорить о настоящем, нежели о прошлом и будущем.

— Привыкание к здешней жизни и сейчас продолжается, — говорит Абдунур. — Те местные, которые живут рядом с нами, уже нормально на нас реагируют. А незнакомые люди, если видят впервые, испытывают как минимум интерес. Оно и понятно: мы — другие.


Третий ребенок в семье Абдуллы и Шахнозы родился в Карпатах 

— Одни нас за священников принимали, другие, насмотревшись телевизора, — за террористов, — улыбается в бороду Абдулла. — Но это скорее банальный интерес, чем негатив.

Чтобы стать ближе к новым соседям, Абдунур стал говорить с ними на украинском языке. У него неплохо получается. В беседе со мной то и дело проскакивают украинские слова: «почнем», «зробим».

— Вам, верующим мусульманам, тяжело было менять свою жизнь? Поселиться в регионе, где люди не знакомы с исламом и в большей степени глубоко верующие христиане?

— Вы полагаете, что нам сложно, да? — Абдурахман буравит меня взглядом. — Поймите, человеку, изучающему религию, становится легко в жизни. Для нас уже все решено. Господь давно предписал наш удел. Он сотворил все наши деяния, а мы лишь ежедневно приобретаем их.

— То есть даже тревоги перед дорогой в дальний крайне было?

— Была. Мы знали, что религия будет препятствием.

— Но ведь ваши дети будут расти в другом окружении. Они могут ассимилироваться с местными. Не боитесь утратить свою веру, национальную идентичность?

— Мы живем здесь по своему закону. У нас свой образ жизни, а ставить целью сохранение национальной идеи — это чуждо исламу! 

«А что мы, татары, еще умеем?»

— Верующие? Им легче. Они спокойны. Воспринимают все случившееся как испытание и достойно переносят его, — Гульнара, красивая смуглая женщина, выкладывает на бумажную тарелку горячий чебурек. — Они рожают, растят детей. А мы? Мы тоже верим. Просто не так истово. Поэтому и разлуку с домом переносим тяжелее.

С Гульнарой мы познакомились в чебуречной в центре Львова, которую несколько месяцев назад открыл ее земляк из Симферополя Амет. Маленькое помещение он арендовал в ноябре. До этого готовил чебуреки в двух точках на улице в центре города.

— Почему чебуреки?

— А что мы, татары, еще умеем делать? — печально улыбается Амет. До переезда во Львов он, как и Гульнара, готовил это татарское блюдо только дома, для своих. Здесь эти навыки стали возможностью выжить.

Его кафешка называется «Чебуречная от Эмира», от львовской оперы сюда пять минут пешком. Место не очень людное. Но посетители заглядывают. Внутри несколько узких столиков со стульями, раковина и барная стойка, за которой Гульнара и племянник Амета готовят тесто и лепят чебуреки.


Чтобы прокормить семью, Амет занялся знакомым делом — приготовлением чебуреков

— Какой будешь? Обычный или постный? Есть с грибами, помидорами. Есть янтыки на сливочном масле, манты. Самсу можем разогреть. Ее нам отдельно женщина, тоже переселенка, готовит и приносит на продажу, — говорит Гульнара.

Названия крымско-татарских блюд вызывают массу приятных воспоминаний из детства. И не только у меня. Многие посетители, заходя в чебуречную, сразу замечают картины на стенах: виды Ханского дворца в Бахчисарае, Ласточкино гнездо, узкие улочки Гурзуфа.

— А я був у вас. Проїздом, правда. Товари возив, — доедая чебурек, плотный мужчина тычет пальцем в одну из картин.

Гульнара неловко улыбается. Ответить ей нечего. Когда она увидит родину — одному Богу известно.

— По образованию я учитель физики и математики. Но в последнее время работала дизайнером в симферопольской газете. Муж — преподаватель. Сын — студент университета Стамбула. Дочка — старшеклассница украинской гимназии, — рассказывает женщина. — Муж свою проукраинскую позицию не скрывал, на митинги ходил. А когда референдум прошел, его самооборона схватила и пыталась затащить в машину. Еле отбили. После этого мы твердо решили: нужно уезжать.

Во Львове их приняла семья бизнесмена, занимающегося международными перевозками. Хозяева и гости очень сблизились. Несмотря на то, что Гульнара с мужем и дочкой давно не живет у львовян, до сих пор ласково называет их дядей Степой и тетей Галей.

— Представляешь, мы когда уезжали от них в общежитие, они нам туда купили одновременно стиралку, телевизор и холодильник! Каждый месяц пакеты продуктов привозят, — восхищается Гульнара. — Хотя мы уже не страдаем, пусть и мало получаем. Муж устроился преподавать в университет управления, ему комнату дали, платить много не нужно. А я здесь… — Она окидывает взглядом помещение, пропитанное запахом жареной муки и масла. — От отчаяния на эту работу пришла, — признается. — По специальности не было. А жить же за что-то нужно. Вот так увидела летом точку Амета, подошла, попросилась, телефон оставила. С тех пор и работаю.

Она задумывается на мгновенье.

— Читала недавно статью о нашем земляке, который здесь точку по приготовлению плова организовал. Мол, это пример небывалого успеха. А успех-то в чем? Он, дипломированный лингвист, варит плов! И этим нужно восхищаться? 

— Наверное, в том, что он не отчаялся, не сложил руки.

— Да-да, пожалуй, да, — Гульнара ловко переворачивает чебурек в кипящем масле. Он неожиданно лопается, и капли раскаленного масла брызгами летят вверх. — Не годится, — она откладывает неудавшийся чебурек в сторону. — Знаешь, мне от государства много не нужно. Материальную помощь не прошу, понимаю, что война все соки из него выпивает. Но если бы была программа переобучения в центре занятости, я бы с радостью пошла. Нужно что-то делать, потому что здесь с работой напряженка. А не получится… — задумывается на секунду, взглянув на остывший чебурек. — Будем их жарить!

Женщина аккуратно кладет очередную порцию на тарелку.

— Домой хочется?

— Очень. Понимаешь, мы будто одним днем живем. Прожили — и хорошо. Все разговоры только о Крыме. Любая новость оттуда обсуждается. Меня воспитывали так, что Крым — это земля обетованная, навязчивая идея. Что туда обязательно нужно вернуться. И я свою дочь так стараюсь воспитывать. Но она здесь, во Львове, в свою среду попала. Друзей нашла, за границу по специальным программам ездила. А с подружками из Крыма, которые паспорта российские получили, все отношения порвала. Я ей объясняла, что они дети и зависят от родителей. Но у нее все сейчас на эмоциях, юношеский максимализм. 

— Ну а вы, если вернетесь, простите своих соседей — тех, что за Россию голосовали?

Гульнара съеживается. Улыбка сходит с лица.

— Ты знаешь, я до сих пор забыть не могу, как мои соседи в Крыму шли на референдум. Как на праздник. Они были счастливы. Как так? Почему? Надеюсь, их надежды не оправдались. А простить? Простить не получится.


Одна кухня на три многодетные семьи 

Бросить все и вернуться?

Руслан Аблямитов, уставший мужчина в промасленном переднике, выходит из кухни лишь на 10 минут — посетители не ждут. Блюда в своем кафе «Крым», открывшемся в центре Львова, он готовит сам.

Руслан из тех переселенцев, которым удалось стать примером для подражания. Уютное кафе, позитивные отзывы клиентов.

Для некоторых крымчан «Крым» во Львове стал местом неформальных встреч и воспоминаний о родине.

— Звонит тебе кто-то, например, спрашивает, где ты, а ты отвечаешь: где-где — в «Крыму»! Представляете, как люди удивляются, — смеется глава местной мусульманской общины Эрнест Абкелямов. Здесь он нередкий гость.

До переезда во Львов Руслан занимался общественным питанием в Симферополе. После аннексии разорвал договор аренды, уехал искать счастья в Киев. Не найдя, отправился во Львов.

— Я для себя решил, что в Крыму мне будет некомфортно, скажем так, — он неохотно объясняет причину переезда. — Приехав сюда, понял, что люди во Львове теплые, отзывчивые. Татарская кухня здесь почти не представлена.

Помещение Руслан арендовал уже с оборудованием — раньше здесь была пиццерия. Некоторое время посетители по инерции заходили в кафе съесть пиццу, выпить пива. Но, пролистав меню в новом кафе, алкогольных напитков не находили.

— Мы мусульмане и не имеем к этому отношения, — коротко объясняет Руслан. — Со временем клиенты привыкли. И теперь они едят у нас, а выпить могут в других местах, если захотят.

Вскоре после открытия Руслан перевез во Львов жену и четверых детей. Младшему — чуть больше года. Для семьи он арендовал дом в пригороде Львова, за который платит около 4 тысяч грн без коммунальных услуг.

— Я не жалуюсь, — говорит он спокойно. — Мы, мусульмане, как бы ни было трудно или легко в этот момент, всегда говорим «слава Богу». Это мировоззрение не позволяет нам сломаться.

— Вам есть за что сказать спасибо Украине?

Он натянуто улыбается.

— Я могу отметить плюсы людей, которые помогали таким, как я, но не правительства. Люди отозвались, поняли нашу проблему. А правительство критиковать я не буду.

— А уехать домой хочется?

— Мои родители остались в Крыму. Они не такие мобильные, как мы, молодые. И если сейчас кто-то из них заболеет, я, несмотря ни на что, уеду туда и буду присматривать за ними.

— Но вас могут задержать…

— Несмотря ни на что, — настойчиво повторяет Руслан. — Я брошу все здесь и уеду. Это моя обязанность перед Господом.


Блюда для клиентов кафе «Крым» Руслан Аблямитов готовит сам

P. S.

Можно ли обрести вторую родину, если первая была землей обетованной для твоих предков? Примет ли Львов, город истово верующих христиан, таких же искренних последователей иной веры?

— Если мне по ночам снится Джанкой или море, я не должен тащить их сюда. Потому что здесь есть свои ценности. Карпаты, например, — по-философски отвечает на пока неразрешимые вопросы Эрнест Абкелямов. Во Львове его с семьей приютил местный грекокатолический священник. Два месяца он не брал с гостя денег принципиально. Даже за коммунальные услуги.

Теперь священник на проповедях иногда рассказывает прихожанам о своих квартирантах и их земляках.

— Он говорит им, что мы, татары, хотим жить на своей земле, — рассказывает Эрнест. — И что они, галичане, тоже когда-то были гонимы со своей родины. Он простыми словами объясняет, что мы не хотим забрать у них что-то. Потому что люди боятся, сторонятся. А делают они это исключительно от незнания.

Нести знания о себе мусульмане Львова собираются на лекциях, которые будут проводится в религиозном центре. Он откроется в ближайшие недели. Там же они собираются молиться.

— Все беды мира от незнания, — говорит Эрнест. — Когда мы уехали из Крыма, многие говорили мне, что пройдет два-три месяца —и все станет на свои места, все будет как прежде. Но я не хочу, чтобы было как прежде. Не хочу, чтобы мои дети вернулись, а через 50 лет мои внуки снова бежали оттуда. Потому что мир так и не осознал нашу беду. А он должен сделать это. Должен наконец узнать, за что мой дед два года прожил в вагоне! Он депортированный. А кто я? Я полудепортированный. Пусть эта цепочка порвется на мне.