Текст: Марина Ахмедова

Известной российской журналистке Марине Ахмедовой удалось специально для «Репортера» очень откровенно поговорить с одним из представителей старшего офицерского состава, имеющим непосредственное отношение к руководству Антитеррористической операции. Встреча состоялась в одном из кафе города Славянска. Марина Ахмедова приехала сюда через линию фронта из Донецка, где сразу после праздников вновь возобновились бои. Разговор шел о том, как и почему не соблюдается перемирие, возможны ли вообще мир или военная победа. Имя офицера, естественно, изменено в целях безопасности

— Андрей, — представляется он.

— Вы можете коротко описать ситуацию, происходящую в зоне АТО сейчас?

— В сложившейся ситуации тяжело анализировать, — он трет руки, а проследив за моим взглядом, перестает. — Мы видим странное подобие переговорного процесса, но оно настолько нетипично происходит, что ждать какого-то обоюдовыгодного результата… результата вообще… ну… очень тяжело. Объявляют тишину. На следующий день начинаются обстрелы. То есть как-то оно все происходит безалаберно, без всякой логики.

— А на каком звене срывается выполнение команды «тишина»?

— И с той, и с другой стороны очень много подразделений, которые просто не подчиняются высшему командованию. Нет четкой структуры. Да, есть Министерство внутренних дел со своими добровольческими батальонами, которые, как оно утверждает, структурированы в МВД. Но от того, что ты подразделению скажешь: «С  этого дня вы находитесь в  структуре МВД», ничего не изменится. Потому что подразделения — это прежде всего люди, которые вышли на Майдан. Или они по каким-то другим причинам пришли в добровольческие баталь-оны. На определенном этапе жизни они решили взять в руки оружие, но по каким-то критериям они не подходили структуре действующего подразделения. Поэтому в МВД есть подразделения и  батальоны, которые имеют свое мнение о перемирии. Вот они стоят на тяжелом участке. Ну какое может быть перемирие, если нас поливают каждый день? Порошенко далеко, а здесь — жить-то хочется… Верхушка принимает решения, совершенно несоизмеримые с существующей ситуацией. А люди, находящиеся на линии фронта, видят, что это решение выполнить не могут. Потому и происходит то, что происходит.

— А верхушка не видит целой картины происходящего — в  подразделениях, на передовых?

— Я думаю, что она не хочет ее видеть, этой картины.

— Почему?

— Потому что, кроме звездных договоренностей, есть еще куча проблем, которые надо решать. Ты приезжаешь к солдатам на передовую, а они, кроме того что слушают твой бред, еще и вопросы тебе задают. Зима заканчивается. А  когда же наконец у нас будут теплые вещи, которые вы обещали на всех телеканалах? Когда же у  нас будет современное оружие? Элементарный обогреватель? А  когда то, а когда се?.. Но вопросы не решаются, ответов как не было, так и нет. Волонтеры как вытягивали ситуацию, так и продолжают ее вытягивать. Мало того, МВД и Министерство обороны обнаглели до того, что уже делают заказы волонтерам — что им требуется для обеспечения подразделения.

— В январе пройдет новая волна мобилизации. Эти малообученные люди вам действительно в  АТО нужны?

— Ротация должна происходить. Люди морально и физически устают. Но то, как она происходит, — это просто оптичивание мероприятия… Ну, в очередной раз галочку ставят, — поясняет он. — Их берут на полигон, в учебный центр, но качественно система их подготовки не меняется. Если проанализировать, что в верхушке Министерства обороны поменялось? Ничего. Те же люди, которые были при Януковиче, отдают приказы и сейчас. Что в структуре МВД поменялось? Ничего. А в государственной пограничной службе? Тоже ничего.

— В штабе АТО есть люди, которые хотят, чтобы война скорее закончилась?

— Не знаю, как самое высшее командование… Те, которые сидят в кабинетах и дальше объездной Киева не выезжают, но рассказывают, что они на сутки поедут в АТО, приезжают в самый безопасный лагерь, где стоят Вооруженные силы, и потом продолжают рассказывать, что они участники АТО, — эти, скорее всего, не хотят. А командиры подразделений, которые вместе со своим личным составом гниют в окопах… Поверьте, нам война уже порядком поднадоела.

— Почему те не хотят?

— А как же они будут оправдывать 23 года своей бездеятельности? Они дослужились до званий паркетных генералов, и сейчас у них такая прекрасная возможность покомандовать на картах.

— Им известна информация о количестве погибших участников АТО?

— Им — это кому? Всему Генштабу? Трудно сказать. Есть люди на разных направлениях, которые за что-то отвечают. Одни отвечают за разведку, другие — за логистику, третьи — за артиллерийское вооружение. Каждый из них докладывает Генштабу какую-то свою информацию. Но результат все равно один — конструктива нет. Потому что никто не хочет ничего менять.

— А что конкретно нужно изменить?

— Например, систему подготовки и систему логистики. Если их поменять в соответствии с требованиями войны, то о заработках для генералов уже и речи не будет.

— Официально заявленное количество погибших участников АТО, по-вашему, соответствует действительности? — спрашиваю я, но прежде, чем ответить на этот вопрос, он молчит так долго, что кажется — сейчас откажется отвечать.

— С первых дней войны было очень много подразделений, — наконец произносит он, — которые не успели поставить на учет. И, скорее всего, учет их потерь никто не вел. А уже о тех, которые были мобилизованы и находились в штатных воинских подразделениях, данные есть.

— То есть их столько, сколько официально объявлено?

— Тяжелый вопрос, — вздыхает он. — Я думаю, что, скорее всего, нет… — берет еще одну долгую паузу. — У меня нет подтвержденной информации, но я не думаю, что объявленная цифра на 100% соответствует действительности,  — быстро произносит он, как будто ставя точку.

— За что вы воюете?

— Я выполняю свой долг. Я кадровый военнослужащий.

— Вы в курсе, что представители ДНР и ЛНР, которые, впрочем, сейчас находятся не так далеко от нас, таких, как вы, в  плен берут, а бойцов из добровольческих батальонов — нет?

— Меня это должно успокоить или порадовать? — он поднимает на меня выпуклые темные глаза, которые все это время старательно отводил, и смотрит в упор.

— Вас это успокаивает или радует?

— Сама война мне никакой радости не приносит. Даже если на этой войне с двух сторон выполняется кодекс чести. Меня ни один день войны не радует! Мне уже достаточно того, о чем я буду вспоминать до конца жизни. И ни один аргумент в формате войны никогда не принесет мне радости. Совершенно. Я не жалею ни о чем, я пришел сюда не для того, чтобы вы меня жалели. Я не прошу вас войти в мое положение. Я  выполняю свой долг. Я к этому готовился. Но не просите меня радоваться или успокаиваться.

— Вы участвовали в этой войне от начала и до сегодняшнего дня. Какую роль сыграла в ней Россия?

— Если говорить утрированно, то Россия — это чистой воды снабженец техникой, обмундированием и в каком-то смысле людским ресурсом. Говорить о регулярных дивизиях вооруженных сил Российской Федерации я не могу. Но я могу говорить об отдельных подразделениях. Не знаю, отпускники это были или нет, но это были слаженные подразделения, обученные, совершенно не тот офисный планктон, который приехал сюда за острыми ощущениями. И  я эти подразделения видел.

— Если бы Россия не снабжала ДНР и ЛНР оружием, какую ситуацию мы бы имели сейчас?

— К концу 2014 года мы были бы уже у своих исконных государственных границ.

— А какая судьба постигла бы силы ДНР и ЛНР?

— Закон об амнистии никто не отменял. Люди, сложившие оружие, скорее всего, получили бы условные сроки, были бы амнистированы и уже потихоньку, наверное, с  большим душевным осадком, начали бы возвращаться к социальной жизни. А те, кто не сложил бы оружие, были бы уничтожены.

— Добровольческие батальоны, в том числе батальоны Авакова, также обвиняют в преступлениях против мирного населения. А с ними что было бы? Они что, пошли бы спокойно по домам?

— Повторюсь, я — профессиональный военнослужащий. Я не могу оперировать домыслами. Может быть, мне везло, но на моем участке ответственности я не встречал мирное население, которое бы говорило о фактах мародерства, убийств, распятий и всего остального. Существует ли такая информация вообще? Да, она существует. Случались ли недостойные поступки со стороны солдат я-не-знаю-каких подразделений? Да, и  такая информация есть.

— И что бы было с ними — с теми, о ком такая информация есть?

— Я не думаю, что все бы так легко для них решилось. Добровольческие батальоны — это все-таки не регулярные подразделения. Вы думаете, что вышел бы лихой боевой командир и сказал бы: «Всем спасибо, война закончилась»? Нет, это слишком просто. Наверное, то, о чем вы говорите, стало бы внутригосударственной проблемой. Но об этом пока рано говорить, до конца войны еще очень далеко.

— Сколько?

— Для солдата и день — год.

— Добровольческие батальоны могут стать проблемой для власти?

— В смысле? Развернутся ли они и  пойдут на Киев?

— Это исключено?

— Вы задаете вопросы, на которые мне тяжело отвечать. Я не руководил добровольческими батальонами. Я не знаком с системой подбора и воспитания бойцов такого подразделения. Может ли подразделение развернуться и уйти с  линии фронта? Ну, я же не буду врать. Были случаи, когда батальон разворачивался и уходил, потому что он посчитал, что свою миссию выполнил. Будут ли еще такие случаи? Если был прецедент, то, наверное, будут. Я повторю, добровольческие подразделения не структурные, у них нет четкой вертикали подчинения. То есть, объединяясь в сообщество, они были мотивированы чем-то другим, нежели регулярные войска.

— А чем мотивированы регулярные войска?

— Приказом, долгом, присягой. Тут есть жесткая структура подчинения. А в добровольческих батальонах сначала было объединение людей, а потом уже оно приводилось к структуре. Привелось ли оно в совершенстве? — продолжает он самому себе задавать вопросы, ответы на которые знает. — Все ли люди там понимают, что если ты встал в строй, то командовать им может только один и каждый не сможет говорить, что ему нравится или не нравится.

— А вы вышестоящему звену разве не говорите о том, что вам нравится и что не нравится?

— Говорю, конечно. Но у нас контингент профессиональных военнослужащих. Это то, что я вам повторяю уже который раз. С их мнением мы обязаны считаться. Так записано в моих функциональных обязанностях: я должен выслушать мнение своих военнослужащих и на основании их мнения принять решение, за которое несу ответственность. Поэтому я не могу единовластно думать, хочется мне побежать туда или сюда. Есть задача, есть средства ее выполнения, но во главу угла всегда ставится сохранность личного состава.

— Опишите своего противника?

— Солдат противоборствующей стороны, который хочет забрать у  меня жизнь.

— Имеется ли у него своя правда?

— Бой — он очень скоротечен. Все начинается с первым выстрелом. Выстрел может прозвучать как с  их, так и с нашей стороны. Дальше начинается процесс. В любом случае все, кто со мной, — это мои друзья, а все, кто против, — это мои враги. Все очень просто.

— Если я скажу, а СМИ сегодня избегают это говорить, что война эта — гражданская, вы будете с этим спорить?

— Нет, не буду, — взяв время на размышление, отвечает он.

— Почему же? Ведь пока войну называют войной с оккупантами?

— А как иначе назвать тех людей, которые год назад жили в границах одного с тобой государства, но  сейчас решили отстаивать свою точку зрения с оружием в руках, не признавая государственный строй?

— На встречу к вам я приехала из Донецка. Там по домам стреляют.

— Начало любой войны — это бездарность, безответственность и  бессовестность политиков. Но когда война началась, а она идет уже больше года… Попадают ли снаряды в жилые дома? Да, конечно, они попадают. Убивали ли национальных гвардейцев? Да, конечно, убивали. Убивали ли солдат Вооруженных сил? Убивали. Брали ли в плен? Брали. Вы правду ищете? Хотите знать, зачем Вооруженные силы делают это? — он вздыхает. — Я не думаю, что разбирая цепочку от момента выстрела до попадания снаряда в  жилой дом, мы выясним, что кто-то мечтает или хочет, чтобы снаряд туда попал. Скорее всего, была получена информация о скоплении боевиков. О том, что там стоит их артиллерийская установка. Скорее всего, пока эта информация обрабатывается, она уже устаревает. Банальные ошибки корректировщика могут быть. Но я никогда не соглашусь с тем, что кто-то целенаправленно стрелял в  жилые дома. С тем, что самолет поднялся в  воздух и целенаправленно обстрелял жилые кварталы.

— Что вас больше всего злит на войне?

— Меня бесит безразличие и предательство.

— Что хуже — безразличие или предательство?

— Безразличие. В предательстве заложено хоть какое-то действие. А у безразличия вообще никаких признаков нет.

— С чем вы чаще сталкиваетесь в АТО?

— На данном этапе с безразличием. В начале войны — с предательством.

— А предают кому?

— Скорее ради чего, — усмехается и долго смотрит на меня, заставляя улыбнуться в ответ. — Если не вдаваться в подробности, наверное, ради денег. В конце цепочки все-таки деньги.

— В Верховной Раде сейчас присутствует некоторое количество командиров добровольческих батальонов. Есть и такие, которые потеряли много личного состава в котлах. Давайте представим ситуацию: вы вернулись, утратив людей…

— Не дай Бог! — хрипло перебивает он.

— И все же. Можете ли вы в такой ситуации быть невиноватым?

— Не может командир в такой ситуации быть невиноватым. Если даже гибнет один его человек. Он отдает приказ людям, несет ответственность и за свой приказ, и за каждого раненого, и за каждого убитого. А говорить о том, что он не виноват в том, что половина его подразделения полегла, — это бред. Если он не виноват, значит, он не командир.

— Почему же никто не предъявляет этим комбатам ни вопросов, ни обвинений?

— Загадка. Загадка для всех здравомыслящих людей. Но о тех ребятах, которые находятся сейчас в  Раде, наверное, сложно сказать, что они командиры.

— А кто они?

— Народные депутаты, — ухмыляется. — Они просто оказались самыми ушлыми и прыткими, воспользовались ситуацией после Майдана, пока основная масса народа еще не разобралась в нюансах происходящего. Может быть, с  подсказки более опытных игроков. Но есть же в стране еще люди, которые верой и правдой ей служат, сидя в окопах. Есть же такие люди. Почему ради этих людей не нужно пытаться что-то изменить?

— Расскажите про донецкий аэропорт. Что это за история с  ротациями, когда украинских бойцов проверяет блокпост ДНР?

— Случаи с проверкой документов постами ДНР наших ротационных команд — это для меня вообще… ситуация необъяснимая. Меня удивляет, почему я до сих пор не читаю некрологов о том, что какой-то генерал Вооруженных сил Украины, отдавший приказ своим людям предаться такому позору, застрелился из наградного оружия.

— Но разве это не политические акции?

— Не должна ни одна политическая акция унижать солдата! Мы воюем. Люди едут на ротацию в  тот район, который мы сейчас обороняем. Что это за политическая акция такая — унизить солдата? А офицеры стоят рядом и машут людям из ДНР своими глупыми руками и моргают своими глупыми глазами!

— Но, может быть, это, наоборот, шаги к миру?

— Это шаги к сумасшествию и позору. Нельзя унижать солдата.

— Потому что…

— Потому что он солдат. У меня одно желание — прочитать некролог о том, что эти офицеры застрелились.

— Аэропорты Харькова, Днепропетровска и Запорожья принимают военную технику?

— Вы хотите, чтобы я вам раскрыл секреты логистики? Идет война, и, конечно же, на передовую поставляется военная техника.

— Эта техника иностранная? Американская?

— Я что-то на своем уровне существенной иностранной помощи пока не видел. Но не просите меня расшифровывать, что такое «существенная».

— Если бы эта иностранная помощь была все же существенной, она могла бы повлиять на  исход войны?

— Именно существенная могла бы.

— Приток существенной иностранной помощи к вам повлечет приток не менее существенной помощи для ДНР и  ЛНР из России?

— Вопрос неравнозначный. Существенная помощь со стороны России давно уже оказывается. Существеннее некуда. Если, конечно, речь не идет о тактическом ядерном оружии. Я мог бы еще поверить, что при командовании Стрелкова-Гиркина они обходились двумя БМД и тремя «Нонами». Но только не сейчас. Однозначно у ЛНР и ДНР есть все, что стоит на вооружении армии Российской Федерации. Новейшие танки, минометы, артиллерийские установки. У нас есть подтвержденная информация. И  это даже не оспаривается. Только ни к  чему доброму это не приведет. Я  надеюсь только на то, что все войны когда-нибудь заканчиваются.

— Значит, ожидается новый кровавый виток войны?

— А я тут сейчас что с вами делаю?! Я прошу вас донести через ваше издание до вялых политиков: не надо им устраивать себе по месяцу выходных, когда страна находится в войне. Необходимо как-то пожестче корректировать свой рабочий график. Генофонд-то надо спасать.

— Если ДНР и ЛНР обладают таким количеством техники, о каком вы говорите, а иностранные поставки, по вашим же словам, несущественны, вы рассчитываете на победу в войне?

— Равное количество техники и  людей еще не означает победы или проигрыша. Победы достигают при помощи маневров, хитростей тактики. Как вы думаете, Россия заинтересована в существовании ДНР и ЛНР?

— А вы как думаете?

— Я думаю, что нет. Если бы была заинтересована, то ДНР и ЛНР уже давно постигла бы судьба аннексированного Крыма.

— Зачем же ей поставлять в таком случае военную технику?

— Очень тяжело из теплого кафе Славянска залезть в мозг товарища Владимира Владимировича Путина. Рассчитываю ли на победу я? Лично я — однозначно.

— Вы думаете, что наступление мира — это полная зачистка одной из сторон или переговоры и обоюдные уступки?

— А я вам о чем уже час говорю! Я  думаю о мире и обоюдных уступках постоянно. Но почему об  этом должны думать военные, а  не политики? А разве солдату плохо думать о победе? Телевидение — наша самая большая проблема. Многие страшные вещи, произошедшие в этой братоубийственной войне, не произошли бы, если бы не телевизор и не информационные потоки, направленные в определенное русло. Как доказать людям, что мы в  одной стране убиваем друг друга? Не надо нам больше псевдопатриотов.

— Кого вы называете псевдопатриотами?

— Тех, кто эксплуатирует всем понятные и простые вещи для замыливания глаз народу, а сами банально зарабатывают деньги на поставках обмундирования, на гуманитарных конвоях в Донбасс…

— Вам когда-нибудь приходилось допрашивать дээнэровцев?

— Приходилось.

— Что они говорили?

— Ничего нового. Рассказывали о  своих желаниях и надеждах, ни больше ни меньше. Точно так же они хотели жить без олигархов. Точно так же хотели, чтобы заводы работали. Точно так же хотели, чтобы к ним относились с уважением.