Текст: Эммануэль Гильман д’Эшон, журналист, Париж. Специально для «Репортера» 

«Ты видел Charlie?» — первая эсэмэска, которую я получил от друга Франка. В среду, спустя 30 минут после первой стрельбы, я только слышал что-то от министра децентрализации Марилиз Лебраншю, в конце пресс-конференции о трагических событиях в Charlie Hebdo. Другой коллега посмотрел в айфон: «11 убитых!» Я еще не понял, о чем они говорят. Потом поехал домой, и меня, как и всех, засосал телевизор.

Кошмарные кадры: профессиональные боевики стреляли в полицейских прямо на бульваре Ришар-Ленуар и хладнокровно добили одного из них. Они не сходили с экранов и не выходили из головы. «Это как в Call of Duty!» — глупо радовались подростки-подонки в «Твиттере». Новостные каналы уже говорили о «французском 11 сентября».

В течение этих трех дней, которые ошеломили нас всех, убили «всего лишь» 17 человек. Да, мы по старой привычке даже не заметили, что в то же время в Нигерии джихадисты группы «Боко харам» сожгли дотла 16 поселков и зверски зарезали сотни мирных жителей, а по информации Amnesty International — 2 тысячи. Индусы, которые работают вместе с моим соседом в ресторане в центре Парижа, грустно иронизировали: «А у нас, если террорист с автоматом, то это как минимум 30 погибших». Тем не менее эти три дня потрясли нацию до основания.

В среду вечером мы с друзьями вышли на площадь Республики и кричали о своем горе. Сесиль, которая только что вернулась в Париж после долгой командировки для Красного Креста в Афганистане, сказала: «Теракты, калашниковы, стрельба — я думала, что все это позади. И вот, это пришло к нам!» Никто в эту ночь не заснул. Всем хотелось плакать. Мы и плакали потом, в своих домах.

«Они ударили прямо в точку, в наше все!» — сказала Анна. «Наше все» — это журналисты, защитники сатиры, абсолютной свободы слова, права смеяться надо всем и всеми, будь это ислам и пророк Магомет или другие религии. «Наше все» — свобода слова, секуляризм, который объявляет религию отделенной от государства, что дает право ее критиковать и даже богохульствовать. Это личное дело.

Но было еще хуже: нам хотелось плакать и потому, что расстреляли наше детство. Скоро мы узнали имена самых известных среди погибших: карикатуристы Жан Кабю, Жорж Волински, Шарб. Посидев в кафе после собрания на площади, мы за пивом еще недоумевали. «Блин, Кабю… Ну я не могу поверить, что его убили», — сказал Давид. Кабю! Это как если бы в России убили Данелию и Успенского в одном лице. Тот добрый, длинный дядя Кабю со своей странной стрижкой, который в восьмидесятые учил всех детей рисовать в прямом эфире детской передачи Récré («Переменка». — «Репортер») на канале A2. «Помню свою первую неподцензурную радость от комиксов Волински, которые я читал втайне от папы», — вспоминал Сильвен, как и мы все.

76-летний Жан Кабю, 80-летний Волински были одними из последних динозавров эпохи Красного мая 1968 года, когда все стало возможно, когда писали на заборах «Запрещать запрещено» и «Радуйся без преград!» Они остро, злостно и грубо критиковали своими рисунками и статьями все авторитетные фигуры — и в политике, и в религии, и в армии, и в полиции. Смеялись безжалостно над дураками всех мастей. Так же делали и ученики: Шарб — главный редактор Charlie Hebdo, главная цель джихадистов, и Тиньюс. Журнал шокировал всегда, обижал многих, и его пытались закрыть представители французской элиты. Но никто не мог подумать, что когда-то убьют этих старых очаровательных анархистов за их политические взгляды.

Да, в последние годы многие стали недолюбливать Charlie. Правые по-прежнему обижались на карикатуры на Папу Римского, а левые упрекали издание в разжигании ненависти к мусульманам. Да, на самом деле большинство относилось к Charlie равнодушно. Многие слышали про карикатуры на Магомета, но мало кто читал журнал. Ведь 60 тысяч экземпляров в неделю — это ничто по сравнению с миллионами Charlie в соцсетях и на массовых демонстрациях в прошедшее воскресенье.

После теракта старых анархистов вдруг полюбили все. Во имя свободы слова прежде всего, хотя один из выживших карикатуристов, Люз, заметил, что «убили не свободу слова, а людей, которые рисовали комиксы». После убийства трех полицейских все забыли, что у нас принято их не любить и что драка с нашим спецназом в конце демонстрации — национальный спорт. В воскресенье я не поверил своим глаза, когда увидел, как тысячи людей аплодируют тем самым ментам, пожимают им руки и даже целуют! Сами полицейские признались, что тоже не поверили своим глазам, рукам и щекам.

Этот огромный, всенародный, исторический марш, который собрал почти 4 миллиона людей во всей Франции, создал для многих соотечественников впечатление национального единства, республиканского единения вокруг общих ценностей. Повсеместно звучали лозунги, поднимались плакаты, призывающие к солидарности: «Я — Шарли», «Мы — Шарли», «Мы не боимся», «Я — мент, я — еврей, я — Республика», «Я — мусульманин», «За свободу слова», «Любовь (или юмор) сильнее ненависти», «Нет отождествлению» (в смысле «Мусульмане — не террористы»). Тысячи держали в руках рисунки, те самые карикатуры на Магомета, новые рисунки в поддержку свободы слова, противопоставляющие карандаши автоматам палачей.


Полиция и спасатели у здания, в котором располагается офис журнала Charlie Hebdo, сразу после расстрела братьями Куаши редакции издания. Спустя полтора часа после происшествия премьер-министр Франции Мануэль Вальс объявил о начале антитеррористической операции

В то время, когда экономика в застое и нет надежды на лучшее, когда мы любим читать статьи про то, что Франция — самая пессимистическая страна в мире (см. последние опросы Pew Research Center), все внезапно исполнились гордости за свою страну. Вдруг, как сказал президент Франсуа Олланд, «Париж заново стал мировой столицей». То есть столицей страны прав человека, духа Просвещения и Революции, одним из символов современной западной демократии. Главы более чем 50 государств приехали нас поддержать.

На митинг в поддержку свободы слова попал (может быть, впервые в жизни) глава российского МИДа Сергей Лавров, тогда как демонстрации в самой России, даже в виде одиночного пикета, стало проводить все сложнее. Приехали турецкий премьер Ахмет Давутоглу, хотя в его собственной стране художника Мусу Карта судят за карикатуру на президента Эрдогана (художнику грозит более девяти лет заключения). Приехал также Нетаньяху, палач тысяч жителей сектора Газа, приехали диктаторы (или их представители) Габона, Египта, Иордании… Прибыли и наши политики: Олланд, которому никто уже не доверяет, как будто именно трагических событий ему и не хватало, чтобы, наконец, стать фигурой единения нации поверх политических дрязг. Приехал Саркози, солидаризуясь с теми нашими ценностями, на которые плевал все время, пока был президентом.

Ради этих ценностей я тоже пошел на площадь Республики и в среду, и в четверг, и в пятницу. А в воскресенье не пошел. Смотрел телевизор. Зажмурился и искал поддержки единомышленников, с которыми у нас образовалось свое единство: друг Франк, моя лучшая подруга Сара, френды в «Твиттере». «Даже колокол Парижской Богоматери звонил в честь этих жопоедов», — горько заметил Франк, который только что поссорился с братом как раз потому, что в этот день не пошел на марш.

Почему я не пошел в воскресенье на марш Республики? Потому что уже чувствовал не единство любви, а единство ненависти. Уже в среду вечером я заметил, как кто-то поднялся на пьедестал статуи Республики и стал рвать на части Коран. Рядом со мной, услышав, как отвечаю на вопросы немецкого журналиста, одна бабушка заорала на него: «Мы знаем, что немцы готовятся к Четвертому рейху, они хотят нас подавить, я же их знаю, я пережила войну! И арабы также хотят войны!» И порвавших Коран, и бабушку толпа пыталась остановить, переубедить. Но не очень активно, люди предпочитали смеяться над ними, игнорировать. Один мужчина закричал: «Смерть фашистам!» — адресуясь ко всем чужакам.

Но где же тогда единство, где дружба народов? Слова ненависти не улетают в небеса, они остаются в сердцах тех, против кого они направлены: мусульман, иностранцев, детей мигрантов (но почему-то тоже «фашистов» с точки зрения толпы). Все имеют право на свою точку зрения, но я все меньше понимаю, как мы все еще можем жить вместе.

Я не пошел на марш в воскресенье потому, что не хотел, чтобы политики использовали мое имя с целью укрепить мертвые схемы своей власти.

«Что теперь делать? Французы хотят твердых и жестких мер, и марш очевидно это демонстрирует!» — скандируют, как мантру, круглосуточно ведущие-боты новостных телеканалов BFM TV и I-Télé. Откуда они взяли, что 4 миллиона французов вышли на улицу за это? Оттого, что политики всех стран уже давно решили, что делать. Может быть, они хотят просвещения? Улучшения уровня жизни? Да нет! Они хотят сажать и воевать.

Это не первые теракты во Франции. Когда некоторые аналитики и политики, как, например, фигура правой оппозиции Валери Пекресс, требуют «французского патриотического акта», наподобие тех законов, которые были приняты в США после 11 сентября, непонятно, о чем речь — у нас уже имеется полный правовой арсенал подавления. Через четыре дня после теракта посадили как минимум четырех человек за «пропаганду террора», потому что они радовались терактам (некоторые — спьяну). Это реальные сроки — от трех месяцев до четырех лет. Наказание, наверное, заслуженное, хотя наказывать просто за слова особенно лицемерно в тот момент, когда страна защищает свободу слова, даже самого радикального. И куда их отправят? В тюрьмы, где их ждут настоящие пропагандисты, исламистские экстремисты.

Это самый верный путь в настоящий джихад, та самая дорога, которую прошли братья Куаши — палачи Charlie Hebdo. Премьер Мануэль Вальс заявил, что пропагандистов посадят в одиночки. Но мест в тюрьмах уже не хватает. Да и посадят их не через три года, когда построят очередные зоны, а сейчас.

Тяжеловесы оппозиции, такие как депутат Ерик Сиотти, предлагают пересмотреть бюджет, «чтобы дать больше средств нашим силовым структурам». Больше тюрем, больше надзора над населением — в то время как в парижском регионе не хватает учителей и сокращают государственные расходы во всех областях, это, конечно, умный выбор.

Наш бессмертный Виктор Гюго, чьи похороны собрали в Париже больше людей, чем воскресный марш, считал, что построить школы означает закрыть тюрьмы. Мало кто понимает это сегодня. А ведь именно Гюго символизирует наши республиканские ценности, а не мелкий Саркози, который толкал других в ходе марша, чтобы камеры снимали именно его вместе с главами иностранных государств.

Между тем миллионы жителей пригородов, микрорайонов панельных домов, те самые «отверженные», из рядов которых вышли террористы, чувствуют себя все больше вне Республики. В этих районах часто нет почты, аптеки, даже булочной. Число соцработников драматично сокращалось с 1990-х годов. Молодые люди бездельничают — заводы закрывают, а их старшим братьям, которые уже получили дипломы, часто трудно устроиться на высокооплачиваемую работу из-за цвета кожи. Воровать и торговать наркотиками намного проще и выгоднее.

Если наш ответ на террор — это французское Гуантанамо, тогда все наши ценности ни к чему.