Текст: Марина Ахмедова

Фотографии: Оксана Юшко и Артур Бондарь для «Репортера»

В меленьких закарпатских селах и на Галичине рождественское чудо ближе, чем где-либо: шумная цивилизация больших городов не закрыла здесь непосредственное детское восприятие и света, и бесовской нечисти. Как и везде в стране, основная тема разговоров, даже праздничных — война, но только здесь легче всего ощутить ее бесовскую суть. Наверное, потому что здесь больше верят в Бога, чем в государство, к власти в котором отношение у людей здесь все хуже и хуже

Карпаты 

Недалеко от Славского. 5 января

— Хай старый год все беды заберет, — поднявшийся из-за стола мужчина крутит в толстых пальцах маленькую рюмку с горилкой. — Я так скажу: в старом году мы поссорились с братским народом. Братьев больше нет. Мы потеряли много людей… Сепаратисты, чего сидите? Вставайте!

Мужчины поднимаются из-за стола, на котором в тарелках уже давно начатая еда, утолившая первый голод, и теперь из тарелок берут, лишь бы чем-то занять руки и рот.

— Хе-хе, — смеется говоривший. — Как ни назови, все мы встаем. Мы — коллектив!

Рюмки тянутся одна к другой. «За людей, погибших из-за политических интриг, — слышатся голоса. — Пусть наши дети этого не знают». Садятся.

— Те, которые рулят, они думают, что они — держава, — говорит кто-то за столом.

— Пусть постригут, пока руки двигаются, — с угрозой произносит коротко стриженный человек с глазами навыкате.

— Б…ди нами руководят, б…ди. Офiцiянт, iншу пляшку!

— Кожна пляшка — iнша, — одобрительно отзывается кто-то за столом.

— Я хочу сказать, — поднимается еще один человек, имеющий широкое лицо, короткую шею, а во всем выражении — хитринку смекалистого фермера. — У меня сын и зять. Я не хочу их туда посылать. Это не наше. Они все равно нас не признают. Бандера — это Бандера, — договаривает он, без страха окунувшись взглядом в лица набычившихся за столом мужчин. — Поверьте мне, — заканчивает он. — Русские, белорусы. Мы были братьями, — теперь в его голосе слышится увещевание, — хай так и будет.

— Но Украина всегда была Украиной, Украиной в своих пределах и останется, — поперек ему произносит мужчина с глазами навыкате.

— Выпьем за то, чтоб все было хорошо, — сдается говоривший.

— Чтобы закончилась война.

— Я и говорю, чтоб все было хорошо.

— А я выпью, б…дь, — поднимается говоривший поперек. — И выпью красиво, — он опрокидывает рюмку, заставляя крупный кадык совершить медленное красивое движение снизу вверх.

Компания снова поднимается, и рюмки встречаются посередине стола.

— Мы еще покажем этой политической б…ди.

— Этим тварям, — вторит другой, делая ударение на последний слог. — Этой политической нечисти.

Стоило прозвучать этому слову, да еще канделябру с четырьмя оплывшими, но еще горящими свечами опуститься на стол, как разговоры потекли в другом направлении. К ночи уже вспомнился Лука — староста соседствующего с курортным баром села, внезапно умерший в конце года. А сегодня, ни много ни мало, сорок дней и стукнет со дня его кончины. Официант в гуцульской жилетке сообщил об этом с торжественностью, и отблеск свечей красным прошелся по его довольному лицу.

— Лука помер, — произносит человек с глазами навыкате. На лице его появляется печальное выражение. — Он здоровый был мужик.


Праздничное представление в Рождественскую ночь

 — Тут у нас история вышла, — придвигается к столу официант и дальше говорит шепотом. — У нас тут дiвчина одна в прачечной работает. У нее брат помер, упал в лужу и захлебнулся.

— И в ложке воды можно захлебнуться, — соглашается мужчина, обводя взглядом лица, на которых отразилось недоверие.

— Так дiвчина та начала каждый день плакать в одно и то же время, — продолжает официант. — Ничто не могло ее успокоить. Лука ее в больницу повез да от сердечного приступа сам по дороге и скончался. Дiвчину к бабке-ворожке взяли, и та сказала под порогом поискать. Искали, крест нашли с узлами на нем навязанными. В тот же день дiвчина плакать перестала. А еще говорят, — он понижает голос, — что такая напасть завелась в соседних селах: молодые хлопцы вешаться начали.

Мужчины набычившись смотрят друг на друга через стол. Свечи трещат, пробегая красным блеском по их лицам. За низким окном высокие елки держат на своих лапах увесистые шматы белого снега. За ними Карпаты темнеют стеной, и тень словно не от земли идет, а спускается сверху густой синевой.

— То бес, наверно, взялся за дело, — хмыкает мужчина с лицом фермера. — Но Луку жаль.

— Офіціянт! Iншу пляшку!

Карпаты

Волосянка. 6 января

Солнце выглядывает сквозь лапы елок, и если идти по нехоженому еще с утра снегу быстро, а морозец точно погонит идти быстрей, то солнце, побежав за тобой, сольется в одну долгую полосу, которой, словно мишурой, украсит мохнатые деревья. У старого скрипача Харитона сегодня вдоволь будет работы. В ночь пойдет он с ряжеными, взятый мужиками крепко под руку, чтобы не оступиться на холодных дорожках. Наведаются они и в бар при зимнем курорте, заполненный постояльцами из Львова и Киева. Зажмурившись, маленький Харитон, которому Бог дал всего полметра росту, будет терзать для гостей свою скрипочку. Так бывает каждый год. А сейчас Харитон сидит в своей хате на стуле возле стола, окно его комнаты открывает вид на скрытые туманом дальние горы, на засыпанное снегом село, и в картине этой только два цвета — белый и черный.

Ухватившись маленькой сухой рукой за дудочку, Харитон водит ею по столу, вызывая скрип.

— Я очень музыку любил, когда был пацаном, — мягко шепелявя, говорит он. — Но я не мог купить инструмент. Отца у меня не было, мама служанкой в наймах была. А потом, когда женился да на железную дорогу работать пошел, первые гроши заработал, поехал в Мукачево и купил скрипку. Хе-хе-хе, — тихонько смеется он, и кажется, что смеется над своей судьбой, которую он, безотцовщина и сын служанки, имеющий полметра роста, сумел обмануть, выманив скрипку. — Я вам сейчас сыграю, — он берет со стола инструмент.

Дыхание старого Харитона, пройдя сквозь дудочку, превращается в журчание реки, скованной льдом, но сумевшей вырваться на свободу, взломав лед местами вдоль течения. В Волосянке как раз имеется такая речка, протекает она прямо возле дома Харитона. Так что если прислушаться, открыв окно, она и из этой комнаты будет слышна. А если взглянуть на речку с какого-нибудь мостика, то и она похожа на белую дудочку с темными отверстиями, в которых бурлит темная вода. Харитон отнимает ото рта дудку, чтобы сделать глубокий вдох. Губы его трясутся, давно уже непослушные, нетугие, а он все пытается, приладив к ним дудочку, ухватить ее покрепче. И когда ему это удается, то из дудочки слышно — на сердце у старика спокойно, словно он уже давно пережил что-то страшное, да такое страшное, по сравнению с которым все происходящее сейчас — лишь мелкие неприятности.


Хозяева за рождественским столом. Неотъемлемая часть праздника после поста, конечно, горилка

 — Посидишь возле речки, послушаешь, а она так щекочет ухи, щекочет, мягкотит, — шепелявит он. — А я все помню, — грустнеет он. — В этих горах много было криïвок. Хлопцы с Волосянки и с немцем боролись, и за свободную Украину. Они вышли и против немцев, и против русских, о! — вставляет он, как будто подводя черту под историческим событием, после которой оспариванию оно уже не подлежит. — Я бы не сказал, что хлопцы из УПА что-то плохое делали. Они прятались в лесу, — Харитон выглядывает в окно, на горы, одетые в тучи, несмотря на присутствие солнца. — С ними очень жестоко поступали. Видел тут, привязали одного к коню и так десять километров тянули до Славского. Всякое было… В Славском, бывало, разложат возле церкви десять трупов. Лежат они, и вороны их съедают. «Кто? Фамилия? Из какой семьи?» Но никто их не признавал, боялись. Потом яму выкапывали большую и погребали в ней. Всякое было… — повторяет он. — Очень хорошо помню, как вечером я вышел из хаты. Идет купа хлопцев, здороваются со мной. А я говорю: «Хлопцы, я вам не даю руку, потому что не знаю, кто вы такие!» Было еще, у одного господаря мы молотарку молотили, и подходит группа людей в одежде Стефановых хлопцев. «Слушайте, — говорят, — вы нам не скажете, где наши хлопцы?» Кто-то и показал — над селом у нас была криïвка. Часу не прошло, как уже били ее из пулеметов, — он водит дудочкой по столу. — Еще видел, за селянином одним гнались. Возле хаты нашей застрелили, и он упал вот так вот, — дед выпускает дудочку и раскидывает в стороны руки. — Это клевета, понимаете? Может, соседка с соседом поссорилась и сказала: «Подожди, я тебе постараюсь». И донесла на него. Так делают сейчас в Донбассе. Брат на брата идет. Народ помешался, иначе не скажешь. С немцами война была такая… страшная… А тут — ни то ни се. Слыхали, пару дней назад тут хлопец повесился, дiвчина отказала ему. Молодой хлопец, культурный. Я так считаю, что это помешательство. Наверное, бес в него вселился. Блуд к нашим хлопцам прилипает. Хе-хе-хе… Я одно могу сказать: на зло человека подбить легче, а на добро — тяжело. Я в Германии был, немцы вывезли меня на работу. Пришел полицай, а он украинцем был, и — «собирайся на работу». Люди есть всякие на свете. Хорошего человека можно переделать в злого, но из злого сделать доброго очень тяжело… Тогда от работы в Германии можно было откупиться, если были деньги. А бедняков забирали. Как в АТО сейчас идут бедняки… Везли нас вагонами, в телятниках то есть, хе-хе-хе, — снова посмеивается он, вспоминая. — А был день, когда я скакал через трупы. Нас эшелон народу было. Налетели самолеты и из пулеметов по нам давай. По всему эшелону, в вагонах дырки на дырках были. Там мало кто выжил. А самолеты покружат с пулеметами раз, два покружат, три, а на десятый раз возвращаются расстреливать эшелон. То ли русские это были, то ли американцы. Потом другой эшелон за теми, кто выжил, послали. Потом я у хозяина работал. Там, понимаете, порядок строгий. Эта национальность сильно любит порядок и работу. Они добрые, пока ты работаешь хорошо, а нет — наказывали, били всяко. А чего? И по морде от них наши украинцы получали. Но меня не били, я так работал, что меня никогда не наказывали. Франц Бляха звали моего хозяина. Бля-ха, — повторяет он, словно трогая языком все звуки в его имени. — Но я не страдал. Это была привычка ко всему. Я думал так: случилось то, что должно было случиться. Человек ко всему привыкает. А когда русские зашли, то мы стали свободны все. Но русские люди любят немного соврать. Хе-хе-хе. Говорили, разъезжайтесь по домам, там рай настал. Мы и поехали. Но я все одно поехал бы, очень млел по дому.


Вертеп в селе Яворов, расположенном на границе с Краковцом, —практически самая западная точка Украины: до Польши 15 км

 Дымок тянется от крыши к крыше. Небо к середине дня сковало ватными облаками, и отсюда, из низины, образованной между холмами, на которых стоит Волосянка, кажется, будто небо затянуло тысячей призрачных лиц, смотрящих на село темными глазами. Только в одном месте солнцу удалось проделать прореху и выглянуть оттуда холодным тусклым глазом. А если теперь подняться на пологую голову какого-нибудь холма и взглянуть оттуда вдаль, то перспектива изменится, и может показаться, что над селом ватные комки, углубляясь к востоку, образовали дополнительное пространство, и в нем растет еще одно село. А солнце из него видно со всех сторон. Вот такие оптические обманы могут возникнуть над Волосянкой в день перед Рождеством.

Львовская область

Яворов. 7 января

По хате многоголосьем разливается колядка. С каждым новым словом она смелеет, и уже женские протяжные голоса преобладают над мужскими. Большая семья — дед и баба, двое их сыновей с женами Светланой и Натальей, дочь Вера, а также внуки сидят на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, на диване, стоят у накрытого рождественского стола, ухватившись за спинки стульев, одним словом, заполняют всю хату.

— Днепр проснулся, ожили Карпаты, Днестр волной гудит, море Черное гомонит. На Полесье гул стоит, Кубань плещется, шумит. Киев звоном отозвался, ожили луга и долы. Всюду, всюду смех звучит. Спи Иисусик, люляй-ляй. Люля, люля, баю-бай. Поспешают бойки, едут на санях, а гуцулы — при санях. Полищуки едут, люля, в лычаках, киевляне едут, люля, в чебетках. Едут, едут с Украины до Господней до детины (оригинал, естественно, по-украински. — «Репортер»).

Колядка смолкает. Семья рассаживается вокруг стола, посреди которого возвышается большой бутыль с самогоном. Дочь Вера водружает на стол дидух.

— Оберег от злых сил забыли, — говорит она.

— Значит, от Путина, — смеется баба.


Вертеп по дороге на Львов. Молодежь не ограничивается одним селом для представлений, ища в соседних селениях также возможность подзаработать

Дед цедит из бутыля по рюмкам. Из кухни выбегает наряженная в вышиванку Наталья с тарелкой вареников. Ставит ее на стол возле кутьи с маком. Есть на столе и вареники с гречкой и капустой, и салаты, и пампушки с маком и вишней, и рыба, и птица.

— Христос родился! — объявляет дед.

— Славим его! — отвечает семья.

— За все доброе, чтоб мир у нас был, — говорит баба, и над столом звенят рюмки.

— Будем здоровы… Будем здоровы…

Одно пожелание сменяет другое, под потолком горит яркая люстра, заставляя искриться мишуру на перилах лестницы. На картине, висящей на стене, пресвятая Богородица любовно заглядывает в лицо новорожденному сыну. Постепенно разговоры переходят на близких родичей, сосланных Советами в Сибирь, — и их нужно помянуть за рождественских столом. А с них перекидываются на зятя — мужа Веры, находящегося сейчас в зоне АТО, а с него — на всех погибших на Майдане.

— А я немного рад, что Майдан был, — произносит дед. — Власть мучила. Янукович мне пенсию платил тысячу сто гривен. А сколько лет я работал!

— А теперь и ста долларов в твоей пенсии нет, — отзывается Вера.

— Но жалеть нечего, — говорит дед. — А вы бы свою землю отдали, если б сосед пришел забрать, тут, тут и тут? — он рукою отмежевывает участки на столе. — У нас землю забрали, понимаете? Нас лишили земли! — о земле дед говорит так, словно она — самое дорогое, что можно у человека забрать.

— А на правительство мы никогда не надеялись, — Вера встает из-за стола, чтобы взять на руки заплакавшего ребенка. — Надеялись только на самих себя. И больше ни на кого.


Львовская церковь. Одна из самых популярных в этом году рождественских молитв — о мире

— Те люди, которые возле России живут, — говорит младший сын, — еще надеются на державу. Разница между нами и ними в том, что мы уже давно поняли, что от державы ничего не будет.

— Абсолютно! Абсолютно! — поддерживает его стол.

— А моя братова, — берет слово баба, — приехала из Италии. Я ее спрашиваю, как там люди живут. Так мы тут тоже, говорю, хорошо живем. Все вроде есть, говорю. А она: «Ты просто не видела, как там люди живут. Нельзя даже сравнивать». И что тут скажешь? Что?

— В Польшу заезжаешь — возле школ площадки теннисные, футбольные, — говорит Наталья. — Там даже перед зеброй человек стоит, переводит детей через дорогу.

— Культура езды, — вставляет дед.

— Все равно надо начинать с себя, — говорит младший брат. — У них пенсия — минимум полторы тысячи злотых, а продукты — в среднем пять злотых.

— Теперь, когда доллар поднялся, невыгодно там продукты покупать, — произносит Вера.

— Теперь поляки к нам за мясом едут, — вставляет старший брат.

— Не пропадем, брат, — отзывается младший.

— Если ничего не изменится, будет третий Майдан, — говорит дед. — На вилах Раду понесем. И я первый туда пойду.

— Куда тебе? — хлопает его баба.

— О-о-о, тебя я тут одну оставлю без сожалений, — смеется дед и снова тянется к бутылке. — Давай, наливай.

— Если б война не началась, Майдан бы все изменил, — говорит младший сын. — Ничего не изменилось к лучшему только из-за того, что война началась. Так я думаю.

— Мы хотим, чтобы наш папа вернулся, — Вера обнимает ребенка.

— Если б Россия туда не давала оружия, война бы давно закончилась, — говорит Наталья.

— Но Путин говорит, что там нет российских войск, — замечает дед. — Где они тогда сами взяли «Грады»? Накупили и стреляют? Если б не Россия, мы бы уже вернули землю, а сепаратистам амнистию сделали. Они бы сдали оружие, и им бы ничего не было.

— А если б амнистию не сделали? — спрашивает молчавшая до того, но много раз порывавшаяся что-то сказать Светлана.

— На 100 процентов сделали бы, — отвечает ей дед. — А если б не сделали, на вилы таких правителей.

— Это вы себе так хотите думать, — отвечает Светлана. — И на Майдане Путина не было. Вы понимаете, это клан у нас в державе такой, — торопится она, словно боится, что ее перебьют, не дав договорить. — Вы с ним ничего не сделаете. Нас во власть не допустят, там только эта банда коррумпированная. Я так думаю: пока хлопцы из АТО не вернутся и не разгромят эту Верховную Раду, мы, простые люди, ничего не сделаем. И все жертвы, вся кровь — все даром! Ничего не поменялось от того, ни на тютельку!

— Абсолютно! — поддерживает ее стол.


Донецкая семья, переехавшая в Краковец. Не беженцы — с востока на запад страны перебрались еще три года назад

— А на востоке такие же наши люди живут, — продолжает она, — только они хотят в Россию.

— Просто они нас не понимают, — говорит младший брат.

— Как не понимают, брат?! — обращается к нему старший. — То политика, то не люди виноваты!

— Только мы тоже возле Польши живем, — возражает младший, — но мы ни разу не вышли с прапорами, что мы в Польшу хотим.

— Но мы не хотим этой войны! — говорит Вера. — Мы не хотим, чтобы наши шли туда воевать. Я больше не могу слушать эти новости! Вчера двенадцать погибло.

— Тринадцать, — поправляет ее Наталья.

— Просто нашей власти очень выгодно все на Путина валить! — снова начинает Светлана. — Нашли себе козла отпущения.

— Путин у них — единственная отмазка, — соглашается младший брат.

— А так бы люди давно на новый Майдан вышли, — продолжает Светлана. — Но когда завязалась война на востоке и люди начали там гибнуть, всем уже было не до Майдана! Когда начали забирать детей на войну, тогда уже стало не до денег, не до лучшей жизни. Ты уже наиценнейшее теряешь! Наша власть сама дерибанила всю жизнь Донбасс. А что нам они говорили? Донецк — это кто? Алкоголики и тунеядцы. А они там работают в шахтах, выходят из них — только зубы белые, вкалывают в поте лица. Но их деньги не мы крали, а власть! И на те деньги делали себе батоны золотые! А Донбассу они что про нас говорили? Что у нас тут работы нет и мы живем за их счет! Отсюда раскол пошел между востоком и западом. И сделала его власть! Но мы денег Донбасса не крали, у нас тут рядом Польша. А если б границу закрыли, мы б тут посинели все, и сегодня у нас на столе одна кутья была бы максимум! Я так думаю: власти очень выгодна эта война, — она заканчивает, и стол какое-то время молчит, только слышно, как на диване и под лестницей возятся дети.

— Имеем что имеем, — подает голос баба. — Как говорила моя мама, что заслужили, то и имеем.

— Мы не заслужили войну, — говорит Наталья. — Мы не хотим войны. Там, на востоке, такие же молодые хлопцы, как наши. Не знаю, за какую идею они стоят…

— Идея их такая же, как наша, — говорит младший брат. — Но мы не с местными хлопцами воюем, там есть российские войска.

— Мы с россиянами воюем! — говорит дед. — Не с украинским народом. С украинским народом воевать — такое невозможно!

— А тут от людей ничего не зависит, — вставляет Наталья. — Приходит повестка, и ты идешь, если у тебя нет двух тысяч долларов, чтобы заплатить в военкомате.

— Просто нам нужно с востоком помириться, — поднимает рюмку баба.

— Сесть за один стол, — поддерживает дед.

— По-людски, по-нормальному, мы на все согласны, — продолжает баба. — Что было, то было. Простим друг другу. Мы не хотим ссор, мы не хотим войны. Мы только за мир.

— Но мы — за единую Украину, — говорит Наталья.

— Что сеешь, то и жнешь, — перебивает ее баба. — Чтобы не сеять зла, чтобы не пожинать зла, чтобы мы понимали друг друга, — чокается она с дедом.

— Как ты хочешь восток понимать, коли ты меня понять не можешь?! — подпрыгивает дед.

— Пей, пей, — отвечает та. — А то ты мало выпил.

— Нашелся бы батька такой, поводырь, — встает Светлана, — который повел бы людей востока и запада заодно, чтобы вымели эту власть, да еще с матюками. Вот тогда бы мы зажили!

— Будет, будет такой человек, — отвечает стол.

— Но важно, чтоб его власть не подкупила. Она это умеет!

— Христос родился! — в комнату врываются ряженые: нарядные селяне в гуцульских жилетках, черти с бубенцами, смерть с косой, похожей на клюшку. Они несут с собой посохи, украшенные серебряными и золотыми звездами.

— Славим его! — отвечает семья.

Отставив в сторону табурет, баба прислоняется к стене и, наблюдая представление, хохочет, ударяя себя по крепкому колену.

— Пусть счастье придет в ваш дом! — по очереди восклицают ряженые. — Восславим Бога и его дитя! Возлюбим ближнего нашего, как самого себя!

 

Львов

Здание областного совета. 12 января

В обширном зале с потолком, украшенным старинной лепкой, заседает сотня-другая областных депутатов и мэров городов Львовской области. Сверху ослепительный свет льет на них трехъярусная люстра. Стены украшены позолотой, гербом со львом и бра, похожими на канделябры. С постамента
у центральной стены в лица собравшимся, облаченным в строгие костюмы, внимательно смотрит Тарас Григорьевич Шевченко. В гробовой тишине с кафедры звучит долгий доклад, посвященный бюджету прошлого года. Конец доклада, несоизмеримо короткий в сравнении с остальной его частью, посвящает собравшихся в детали бюджета нового, принятого Верховной Радой на 2015 год.

— Вы скажите, что делать нам, местным советам, — с места поднимается мэр города Мостиска Сергей Сторожук. — А вы нам здесь рассказываете об областном бюджете. К нам идут и идут люди. Что им говорить?

— Мы попробуем вам что-то объяснить, — произносит в ответ глава бюджетной комиссии областного совета. — Конечно, есть проблемы со сбором нового налога на недвижимость. Никто не знает, как его собирать. Это трудоемкий процесс перехода с бумажного декларирования этой недвижимости к электронной форме. Нет общей налоговой базы. (В бюджете 2015 года заложен новый налог на недвижимость, который взимается с владельцев квартир и домов, общая площадь которых превышает 60 м² и 120 м² соответственно. — «Репортер».)

— Предлагаю не сбивать все в одну кучу, — произносит в микрофон исполнительный директор Ассоциации местных советов Василий Абаимов, — областной бюджет и районный. Нужно собрать мэров городов отдельно, чтобы они могли задать тысячу своих вопросов, которые следует решать немедленно. Необходимо выслушать людей, которые будут исполнять то, что напринимали наши парламентарии!


Рождественский променад по львовской площади Рынок

— У меня вопрос, — с места поднимается мэр Равы-Русской Ирина Верещук. — Парламент новым бюджетом сказал нам, главам городов: выбивайте налог на землю у предпринимателей на местах, за участки, которые они арендуют, но не платят за них. А как я должна выбивать? Я что, лично приду его бить? Вы дали нам налог, так дайте нам и полномочия, чтобы мы могли его контролировать. Или вы сами расскажите мне, как вы видите его взимание.

— Пока мы не можем вам ничего сказать, — приходит ответ из президиума. — На этот вопрос ответа пока нет.

— Надо идти с этим в суд! — проходит шепот по рядам депутатов.

— Мы действительно сегодня впервые встретились с этим бюджетом, — поднимается глава областного совета Петр Колодий. —И только начинаем в нем разбираться. Я уверен, что половина депутатов его вообще не видела. Я вношу заявку губернатору наработать сейчас предложения и потребовать немедленного внесения в бюджет изменений. Надо как-то решать эту проблему! Мы же понимаем, что без внесения этих изменений ничего работать не будет! Мы должны обратиться в Верховную Раду официально, в письменном виде! Принимая бюджет, нас никто не спросил. Нашим мнением никто не поинтересовался. Также мы должны учитывать, что 15 февраля в бюджет будут внесены изменения. Мы будем требовать, чтобы наши условия и предложения были учтены. Не может децентрализация проходить сверху вниз. Она должна идти снизу вверх.

— Вы понимаете, что никто никакой налог уже не отменит! — снова вскакивает мэр Мостиски. — Надо уже садиться и что-то решать, а не рассказывать, что кто-то что-то изменит в феврале. Кушать люди хотят сейчас! Им сейчас нужно зарплату платить!

— Нам так представляется, что 15 февраля будет принят обновленный бюджет! — шумят в зале. — Потом еще новее и еще — и так до бесконечности.

— Что мне делать с детсадами? — берет микрофон Верещук. — С 1 января все садики и культурные учреждения забрали в район. А помещения остались наши. Кто будет платить зарплату воспитателям, непонятно! Продуктов в садиках хватит только на три-четыре дня! Нам говорят о необходимости программ софинансирования местных бюджетов, но вы же нам не оставили в новом бюджете возможности софинансирования! Единый налог у нас был, но теперь и его забрали. Только и остается, что налог от продажи земли и имущества. Но, простите, за годы независимости уже было продано все, что можно продать!

— Единственное, что я могу вам сказать, — отзывается из президиума глава бюджетной комиссии областного совета Ярослав Качмарик, — это то, что ваш приграничный городок, имея такую женщину, как вы, мэром, будет жить нормально!

По залу волнами проходит хохоток.


Вертеп в центре Львова

— Мы проехали 130 километров, — перехватывает слово мэр Мостиски, — не для того, чтобы не услышать ни одного ответа на вопросы по новому бюджету! А как нам принять новый бюджет? Мы же не знаем, как его принимать!

— Это хорошо, — шутливо отзывается Качмарик, — что местное самоуправление не знает, как принимать бюджет. Значит, децентрализация уже состоялась.

— Давайте начистоту, — берет слово начальник финансовой службы области Олег Демкив. — Сегодня мы имеем то, что имеем. С бюджетом мы уже опоздали. До первого января надо было что-то делать. Надо как можно быстрее утверждать этот бюджет, чтобы в январе иметь возможность людям заплатить.

— Уважаемый Олег Иванович, — снова поднимаясь с места, мэр Равы-Русской обращается к начальнику финансовой службы, — я бы хотела обратиться к вам от имени территориальных общин. Я бы хотела рассказать вам о том, что сегодня происходит с детскими садами. Если мы сегодня, 12 января, не решим этот вопрос немедленно, то мы получим социальный взрыв. 25 января нам отключат энергоносители! Зарплату нужно платить уже сейчас! Продуктов питания осталось на неделю! Сегодня садики просто закрыты.

— Смотрите, — спокойным голосом начинает губернатор Львовской области, и все шепотки в зале смолкают. Продолжает он в полнейшей тишине. — Имеются две стороны одного вопроса. Во-первых, Верховная Рада за что-то ночью проголосовала и сама не до конца поняла, за что она проголосовала. Существует большая разница между депутатами, которые голосовали, и людьми, которые тут сидят. Вы понимаете, насколько велика ваша ответственность. Каждый день вы работаете с людьми. А там проголосовали и куда-то поразъезжались. Исходя из нашей критической ситуации, вопросы надо решать уже сейчас. Напоить людей, накормить и так далее. Необходимо предложить Верховной Раде изменения в бюджет, и они, понимая, что начудили, должны за короткий период времени исправить ту ситуацию, в которой мы сейчас находимся. Все, что сегодня здесь прозвучало, нужно оформить в конкретные предложения и немедленно передать их Верховной Раде.

Львовская область

Волосянка

По углам хаты расползается пар — на печи кипят кастрюли, в которых варятся свиные потроха. Из-под печи скулит щенок. Ветхая бабка достает из жестяной банки медали своего мужа, полученные за сражения в Великой Отечественной войне, и раскладывает на колене, прикрытом передником. В селе бабку боятся — она смотрит на воду и видит в ней что-то свое, не то, что может увидеть обычный селянин, заглядывая в миску, заполненную до краев. И все же несколько раз в год селяне, несмотря на страх, зовут ее заговорить укус змеи или остановить кровь, когда появляется в этом потребность.

Трогая медали опухшими от старости пальцами, бабка приговаривает:

— Баба не такая. Баба — не злая. Баба в Бога верует.

А затем она шепчет молитву, которую советует теперь каждый день, пока времена лютые и разбушевалась нечисть, читать каждому доброму христианину. Начало ее звучит так: «До Тебе, Владико, Чоловiколюбче, уставши вiд сну, прибiгаю, i за дiла Твоï беруся з ласки Твоєi, i молюся Тобi: поможи менi на всяк час у всьому, i заступи мене вiд усякого людського вчинку лихого й диявольського пiдступу, i спаси мене».