Текст: Анастасия Рафал

Война влияет на душевное здоровье. Это наглядно иллюстрирует статистика: треть заключенных в американских тюрьмах — ветераны Вьетнама, а число самоубийств среди участников войны к 1975 году втрое превысило количество погибших во время нее самой. У многих участников Афганской войны впоследствии развились психические отклонения, вплоть до реактивного психоза.

Уже сегодня украинские психологи делают все, чтобы минимизировать последствия военной трагедии на востоке страны. Любой человек, вернувшийся из зоны АТО, может бесплатно получить консультацию в Киеве и в больших областных центрах. Психотерапевты ездят на фронт, работают с переселенцами и перенимают опыт стран, которые свое уже отвоевали.

Профессия, еще недавно казавшаяся диковинной, сегодня востребована как никогда. Кого и от чего могут вылечить психотерапевты? И что переживают люди, когда их страна истекает кровью?

Мужчины не плачут

— Он сидит весь красный, дрожит, слезы текут. Говорит: «Пускай меня судят и сажают в тюрьму. Я не могу видеть, как на куски разлетается мясо! Вчера мы вместе пили чай, а сегодня у него руки, ноги и мозги летят в разные стороны», — психотерапевт Наталья Заболотная рассказывает историю своего клиента. 

Мы сидим в ее кабинете в Киеве, у Золотых ворот, и беседуем о том, что переживают солдаты во время и после войны. С октября прошлого года она ведет терапевтическую группу для женщин, родные которых воюют в АТО.

— Мужья, приезжая в отпуск, не могут уснуть. «Просыпаюсь ночью, захожу на кухню, а там уже полная пепельница окурков. Оказывается, он проснулся и сидит. Спрашиваю: „Что такое?“ Молчит. „Все хорошо, иди ложись спать“», — приводит слова жены бойца. — Говорят, мужчины пьют кошмарно, до запоя. И хотя жены понимают, что это способ справиться со стрессом, все же боятся, что из этого выйдет. Пугаются вспышек гнева. Опасаются, насколько сохранна будет психика. Мужчинам ведь сложнее пережить стресс. Они не плачут, не говорят о своих чувствах. Поэтому, если посмотреть на уровень заболеваний сердца, инсульты и инфаркты чаще случаются у мужчин.

«Афганский синдром»   

Еще древние знали, что война не проходит бесследно для психики. ХХ век это наблюдение научно подтвердил — он был щедр на «материалы» для исследований. Только за три года Второй мировой в госпитали США поступило около миллиона пациентов с нервными расстройствами. Психические нарушения впоследствии развились и у 25% ветеранов Вьетнама. Десятки тысяч человек покончили с собой. Многие злоупотребляли алкоголем, уходили из семей, нарушали закон.

Такое же поведение позже демонстрировали и те, кто прошел Афганистан.

— Я расскажу вам реальную историю о пациенте-афганце. На одну из сессий он принес фотографии и стал показывать: «И этот дом я сжег, и этот, и этот вместе со всеми людьми…» — делится своим опытом работы с травмой психиатр-психотерапевт Оксана Любарец. — «Зачем, — спрашиваю, — что тебя побудило?» — «Я увидел своих друзей в виде „самоваров“. Это когда человеку протыкают барабанную перепонку, выкалывают глаза, вырывают язык, отрезают руки и ноги и оказывают первую помощь, чтобы он не истек кровью». Позже я узнала, что где-то в Евпатории был госпиталь-санаторий для таких ребят. И этого мужчину мучил и ужас того, что сделали с его друзьями, и чувство вины за то, что он напалмом сжег деревню.

Какими они вернутся

Психологи приводят целый ряд симптомов, которые сопровождают «афганский синдром». Непрошеные воспоминания, бессонница, отчаяние, депрессия, мысли о самоубийстве, постоянное чувство страха, комплекс вины, злоупотребление алкоголем и приступы ярости.

— Проще говоря, организм продолжает функционировать в состоянии войны, когда ее уже нет, — объясняет врач-психиатр и исполнительный директор Киевского Гештальт Университета Георгий Смолин. — Психика постоянно на взводе, в ожидании, что сейчас бабахнет. Это и ночные кошмары, и флешбэки: взрыв петарды разворачивает целый комплекс воспоминаний — как он бежал, прятался от обстрела. Возникают аффекты — от страха до ярости. То есть организм по щелчку вываливается из одной реальности в другую, которой уже нет.

Жертвами таких аффектов часто становятся люди, случайно попавшие под руку. Достаточно вспомнить происшествие на Бориспольской трассе в декабре прошлого года, когда бойцы батальона «Айдар» избили водителя, который вез беременную женщину и попытался обогнать их похоронную процессию.   

— Война с неизбежностью порождает насилие по отношению к мирным жителям. Это было во все времена со всеми войсками. Мой дядюшка — он, кстати, родом из-под Донецка — начал войну офицером и закончил всего-навсего капитаном, потому что его неоднократно понижали в звании, — вспоминает семейное предание рижский психолог и экс-президент Латвийского общества психотерапии Ирэна Голуба. — Последний раз это произошло, когда он после очередной военной операции заставил цыган голыми танцевать на столе.

— На фронте мобилизуются все психические адаптационные механизмы. Солдат постоянно живет в ситуации «бей, беги, замри». Один из моих учителей добавлял: «…или трахайся». Вот почему во время войны так много насилия, — продолжает мысль коллеги Георгий Смолин. — Это один из способов реакции на стресс.

Как лечат солдат

Уже сегодня психологи делают все, чтобы минимизировать трагические последствия АТО.

— Мне очень нравится израильский опыт. Там тоже постоянно идет война, но при этом уровень посттравматического синдрома среди населения — 3% (а в среде военнослужащих — 8%), тогда как в мирной невоюющей Европе — 12%, — объясняет психолог-волонтер Татьяна Назаренко, которая работала с военнослужащими батальона «Айдар». Долгое время она ездила к ребятам в Счастье. И вместе с коллегами продолжает заниматься реабилитацией бойцов.

— Психологическую помощь надо начинать оказывать в течение первых пяти часов после травматического события. В Израиле, например, в 2 километрах от линии фронта работают психологи. Это первый этап помощи, с которым у нас, увы, провал. В лучшем случае в батальоне имеется один психолог на 300 бойцов, да и тот зачастую играет роль замполита. Воспитывает тех, кто напился или подрался, — сожалеет Татьяна. — Второй этап — кризисное консультирование, его оказывают в течение первых 10 дней. Важно объяснить человеку, что если он сейчас испытывает агрессию или депрессию, то это нормально. Понимание, что ты в норме, что так и должно быть, успокаивает. Наконец, третий этап — это реабилитация. Недавно мы обсуждали с коллегами, что хорошо бы каждому солдату, который вернулся с фронта, давать направление на две-пять консультаций. И психолог уже решит, надо ли дальше с ним работать.

Нет у революции конца

Впрочем, лечить придется не только солдат — все общество травмировано войной.

Ирэна Голуба вспоминает, как прилетела в Киев 20 февраля прошлого года на анонсированную лекцию «Работа психолога на месте катастроф».

— Народ пришел закопченный прямо с Майдана. И, естественно, я сразу «включилась», — подходит она к объяснению механизма, как общество засасывает в войну. — Ключевой момент — когда страдают или подвергаются опасности люди, которые тебе близки. Или то, насколько близко ты соприкасаешься с военными событиями. Психологи, которые помогали в больницах раненым, признавались мне, что через какое-то время уже и сами готовы были взять в руки оружие.

— Скорость включения в войну связана еще и с уровнем личной травмированности. Есть два показателя: стоял ли человек прежде рядом со своей смертью. И был ли он эмоционально травмирован в течение первых двух лет жизни (речь идет о катастрофах, авариях, операциях). Я, например, едва не взорвалась вместе со всем домом в возрасте двух лет и до 15 едва ли не каждую ночь видела ночные кошмары. Именно это, я думаю, и привело к тому, что у меня специализация по катастрофам.

«Включаясь», человек одновременно выбирает свой лагерь. За кого он — за «хунту» или за «ватников».

— В условиях войны очень трудно не скатываться в одну из полярностей, — объясняет Голуба. Она высылает мне свою статью, написанную в 2013 году, задолго до войны: «Как „другой“ становится врагом». Речь в ней идет о непримиримых разногласиях в семьях, но механизмы создания врага универсальны.

Из статьи Ирэны Голубы:

«Характерная черта самой яркой стадии конфликта — поляризация восприятия. Есть позиция „наших“, и она „абсолютно белая“. И позиция „врагов“, и она „абсолютно черная“. Стороны не готовы допустить ни малейшего оттенка добра во враге и ни малейшего пятна на „своих“. Признание хотя бы частичной „правоты“ врага или части собственной ответственности переживается как крайне опасное. Это как впустить врага в свою крепость. Частью поляризации является также примитивизация ситуации. Признание неоднозначности некоторых действий „своих“ совершенно недопустимо».

— К сожалению, логика выживания зачастую мыслит лишь двоичными категориями: да — нет, белое — черное, — разделяет мнение коллеги Георгий Смолин. — Это связано с тем, что для выживания необходима работа так называемого рептильного, самого древнего, мозга. В такой ситуации включается объектное видение мира: он наполняется функциями и угрозами. Так исчезают люди и рождаются мишени. Мир в таких условиях практически невозможен.

Из статьи Ирэны Голубы:

«Как правило, обе стороны ожесточенной дискуссии выражают недовольство теми, кто препятствует эскалации конфликта примирительными репликами. Каждая из сторон стремится исторгнуть „примиренца“ из своих рядов».

 Достается и тем, кто остается над схваткой (то есть, „не включается“ в войну, говоря языком психологии). Потому что, кто не с нами — тот против нас.

— Причем нейтрал — он враг обеим сторонам, и ему обязательно кто-нибудь наваляет, — без лишней метафизики объясняет Ирэна.

Хотя нейтралитет не всегда означает безразличие. Часто отстранение — не более чем защитный механизм. 

— Почему в 1930-х годах евреи не уехали из Германии? Потому что думали: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Если говорить языком психологии: об этом так страшно думать, что лучше не думать. Я не знаю, известно вам или нет: зафиксированы многократные случаи, когда люди в очередях в газовые камеры засыпали. Мозг не выдерживал напряжения. Именно поэтому некоторые люди «не замечают» войну.

Что потом?

Как долго будет общество отходить от этой трагедии, психологи сказать не берутся.

— Если война тотальная — то два поколения. С последствиями Второй мировой я перестала сталкиваться только пять-шесть лет назад. Тогда я работала с пожилой женщиной, сестра которой погибла во время бомбежки. И когда нашу территорию стали облетать истребители НАТО (с тех пор как Латвия вступила в Альянс. — «Репортер»), клиентка каждую ночь переживала ситуацию, когда она сумела спастись, а ее сестра — нет, — вспоминает Ирэна.

А Георгий Смолин полагает, что пока еще рано говорить о последствиях, поскольку впереди нас ждут новые потрясения.

— Одна из моих учителей, Дженей Уайнхолд, много лет вместе с мужем занимается теориями развития систем. Они четко дали понять, что любая система — будь то общество, семья или человек — развивается по определенным законам. Первая стадия (созависимая) — это некоторое сплочение: «мы». Можно сказать, что тоталитарные режимы консервируют людей на этой стадии. Вторая (противозависимая) — конфликт и конфронтация. В любом тоталитарном обществе когда-нибудь назревает взрыв и идет мощная поляризация. Третья стадия (независимая) — это возможность жить параллельно собственной жизнью, признавая право на существование другого. Это то, как живут страны Европы. А до четвертой стадии (взаимозависимой) отдельные люди доходят, но общества — пока нет. Так вот Дженей говорила, что нужно порядка пяти волн для слома социальной системы. У нас сейчас идет третья волна. Совок рухнул — раз, затем первый Майдан, теперь — война. Нужны еще как минимум две волны.

— И это обязательно революции или войны? — уточняю. 

— Это то, что меняет философию общества, его устройство. Какие-то социальные потрясения.

— Это может быть что-то мирное?

— Скорее всего, нет. И это неизбежный путь. Я бы хотел, чтобы было по-другому. Мне не нравится война, но, похоже, социумы устроены более архаичным способом.

Что такое афганский синдром

Психологи не говорят «афганский синдром». Они употребляют термин «посттравматическое стрессовое расстройство» (ПТСР).

Если говорить просто, то травматический стресс — это нормальная реакция на ненормальные события: войны, стихии, ранения, изнасилования.

На первом этапе человек отрицает случившееся («нет, он не мог умереть»). Затем возникают страх, гнев, плач, обвинение, самокритика («если бы я не остался там-то, — этого могло бы не случиться»). Наконец, приходит болезненное осознание, что нечто произошло. И человек либо принимает эту реальность (и идет на поправку), либо фиксируется на травме — тогда развивается посттравматический (афганский/вьетнамский) синдром. Как правило, это происходит через год-два после травматического события.

В научной литературе нет четких данных, какое, в среднем, количество ветеранов переживают ПТСР. Приводятся цифры от 10% до 35%.