Текст: Влад Абрамов

Дефицит информации

— То, что такой закон необходим, понятно каждому здравомыслящему человеку, — говорит заместитель военного комиссара Харьковской области подполковник Андрей Семенович. — Вопрос ведь в чем? Ребята у нас гордые. Они так рассуждают: «Зачем мне психолог? Неужели я ненормальный?» Но вот теперь есть такой закон, будем направлять на реабилитацию, тем более она бесплатная.

Надо сказать, что и до принятия законопроекта велось и ведется оздоровление атошников. Ребята рассказали «Репортеру» о том, что соцслужбы сами обзванивают демобилизованных и предлагают им бесплатные путевки в ведомственные пансионаты. Но многие от них отказываются.

— Мне на днях предложили три пансионата на выбор, сказали, что оплатить надо будет только дорогу. Но когда именно заезд, почему-то не сообщили, а вдруг у меня будет работа в эти дни? — рассказывает экс-боец «Донбасса» с позывным Хохол. — Оно, конечно, для здоровья вредно не будет туда съездить. Но психолог мне не нужен. Уже почти год прошел с момента, когда меня освободили из плена, и вроде пока не накрывает.

Поводы отказа от путевок называют разные: например, желание провести отпуск с семьей, проблемы на работе. В том числе военные отказываются из-за недоверия к психологам.

— Мы ценим заботу государства, и санатории нам предлагают неплохие. Но большинство ребят от них отказывается, — говорит Илья Шполянский, бывший военнослужащий 79-й отдельной аэромобильной бригады. — Я придерживаюсь мнения, что чем некачественная реабилитация, так лучше полное ее отсутствие. Мне не нравится, что нет информации о том, какую помощь оказывают психотерапевты. Я не знаю, к кому поеду, зачем. Информации о реабилитации совсем мало.

С ним согласен и Александр Шишкин, бывший военнослужащий 92-й бригады.

— Меня недавно мобилизовали, путевки пока никто не предлагал, да и психологи на горизонте не показывались. Но, ребята, «лечиться даром — это даром лечиться», — уверяет Александр. — Я, например, не могу найти нормального специалиста, который говорил бы со мной на одном языке. Я не думаю, что у нас есть нужное количество психологов, которые могут работать с людьми, прошедшими через войну.

Свои или чужие?

Сами психологи с последним утверждением не согласны категорически.

— Я в свое время поехала на передовую, чтобы понять, какие слова говорить бойцам. Ведь первый вопрос, который они нам задают: «А вы там были?» — признается волонтер-психолог Руслана Мороз. — Ребята первый час беседы нас проверяют: свои мы или чужие? Это понятно, правило войны — никому не доверять. Но если ты прошел проверку, если ты хоть немного помог — он твой навсегда. Я помню, как помогла бойцу из «Донбасса», и он долго ходил и рассказывал всем своим знакомым, какие хорошие психологи и как они ему помогли наладить общение с семьей.

Пример такого доверия — лагерь отдыха и реабилитации «С любовью в сердце», который летом этого года создали волонтеры в Прикарпатье.

— Санаторий — это санаторий. У волонтеров все по-другому. Мы ходили в горы, жарили шашлыки, занимались лепкой, рисовали, а по вечерам сидели у костра. Это была хорошая возможность поговорить по душам с товарищами, которые тебя понимают. А психолог мне не нужен, — рассказывает бывший десантник Денис Голодюк, глава районного союза ветеранов АТО в Хмельницкой области.

Организаторы такого отдыха говорят, что человеческое участие помогает не хуже сеансов психотерапии.

— Мне многие атошники признавались: «Вы представить не можете, что творится у нас в душе. Мы возвращаемся домой, а там все чужое. Люди нас не понимают, спрашивают, кто нас туда посылал, зачем мы туда пошли», — рассказывает волонтер Татьяна Костинюк. — У нас же демобилизованные оказываются среди своих. И уезжают они с мыслями: «Есть такие же, как я, есть те, кто нас поддерживают». И потом они сами обзванивают друзей, зовут их в наш лагерь. А нам с каждым разом все сложнее собрать на него деньги. Мы были бы рады любой помощи от государства.

Не так давно Минобороны заявило, что к концу 2015 года будут созданы центры психологической реабилитации военнослужащих (на базе госпиталей и санаториев). В медицинском департаменте МО сообщили, что предполагается внести изменения в штат, добавить психологов. Использовать хотят волонтеров, которые, не дожидаясь принятия законов ВР, и так уже создали службы психологической помощи и для участников АТО, и для их семей. Правда, согласятся ли высококлассные специалисты работать, скажем, за 1 200 грн в месяц (плюс надбавки) — вопрос риторический.

Стигматизация

В пояснительной записке к принятому законопроекту говорится, что, в соответствии с международным опытом, участники боевых действий после возвращения к мирной жизни в течение следующих 10–20 лет могут стать угрозой как для собственных семей, так и для всего общества. По статистике, 98% из них нуждаются в квалифицированной помощи вследствие воздействия боевых стресс-факторов.

— Последнее время я часто слышу подобные цифры. Ими легко манипулировать, но реальная картина другая, — считает Оксана Наконечная, координатор психологической кризисной службы во Львове. — В нашем городе находится один из самых крупных госпиталей в стране. С ранеными мы работаем с первых дней АТО, у нас есть результаты, у нас есть статистика. По моим оценкам, проблемы могут возникнуть у 20–30% атошников, а то и намного меньше. Давайте для сравнения посмотрим на мировую статистику. Американские психологи говорят, что 25–30% военных могут получить посттравматическое стрессовое расстройство. Израильская статистика еще ниже — 6–8%, но там психологи рано включаются
в работу с военными. Английские специалисты говорят о 12%. У организма есть ресурсы для того, чтобы побороть стресс и без психологов.

По мнению Оксаны, частые разговоры о «поголовном» посттравматическом синдроме могут нанести серьезный вред: 

— Общество начинает бояться атошников. Вместо того чтобы сказать: «Мы тебя понимаем, хотим тебе помочь», будут говорить: «Не трогайте его». Парней может окружить стена недоверия и безучастности, — объясняет она.

Справедливости ради стоит отметить, что и среди военных распространено клише: «те, кто прошел через войну, они как бомба замедленного действия».

— Я вам такое сравнение приведу. Представьте: человек после перелома начинает потихоньку ходить, а ему привозят инвалидную коляску и говорят, чтобы он садился туда в обязательном порядке, — говорит психолог Руслана Мороз. — Реакция, думаю, понятна.

Когда поздно пить «Боржоми»

И в то же время, по мнению психологов, многие прошедшие через войну действительно нуждаются в помощи.

— Ребята, которые вернулись весной, приходят ко мне сейчас со словами: «Крышу рвет». Можно было с ними встречаться еще тогда, проводить консультации, и они легче бы справились с проблемами, — рассказывает Наталья Чаплинская, сокоординатор ивано-франковского областного центра психологической помощи участникам АТО. — Иногда люди выглядят внешне благополучно, но начинаешь их расспрашивать: «Как спите?» — «Нормально». — «Во сколько ложитесь?» — «В час-два». — «Во сколько просыпаетесь?» — «В четыре-пять». — «Что снится?» — «Война. Кошмары». — «Часто?» — «Каждую ночь».

— Тем, кто возвращается с войны, в обязательном порядке неплохо было бы пройти тестирование у психологов. И через три месяца его повторить. А уже по его результатам смотреть, кому нужна какая помощь, — считает психолог-травмотерапевт Психологической кризисной службы Татьяна Назаренко.

Ее коллега из Николаева добавляет, что нужны «буферные зоны».

— У нас ребят отправляют с передовой пря-мо домой. И вот вчера тебя обстреливали, а сегодня ты смотришь на людей, которые как будто и не подозревают, что где-то война. Нельзя так делать, надо дать возможность пожить в базовом лагере, и там должны работать психологи. А здесь часто уже «поздно пить „Боржоми“», — объясняет Руслана Мороз.

И волонтеры, и демобилизованные опасаются, что принятый законопроект может исполняться формально. И в какой-то мере он встраивается в уже функционирующую среду. С первых дней войны психологи приходят в госпитали, приезжают на передовую. За полтора года во всех областях возникли волонтерские центры психологической помощи для воинов АТО и их семей. Их поддерживают областные, городские власти и соцслужбы. К процессу подключились ветеранские организации. Словом,
в Украине появилось достаточное количество высоклассных специалистов в этой сфере.

Все, что им нужно, — надлежащее финансирование, потому что волонтерский энтузиазм далеко не вечен. Но государство как будто не замечает их. Хотя как раз на законодательном уровне и можно было бы разрешить реабилитацию в центрах, созданных волонтерскими организациями. Иначе есть вероятность, что ведомственные учреждения получат дополнительный бюджет, а волонтеры продолжат выбивать деньги для реабилитации в частных центрах или у частных психотерапевтов.

Просто ветераны АТО идут только к тем, кому доверяют.